И мне действительно стало стыдно. Но не перед ребенком, а перед пожилой сестричкой. Как же нужно любить детей, чтобы так топить за чужого ребенка?!
— Можно увидеть его? — пропищала я и отодвинула столик с завтраком.
— Не можно, а нужно. Поднимайся, провожу тебя, бездушную.
— Я только плохо хожу — после операции швы болят.
— Ну-ну, швы у нее болят, — проворчала медсестра, — чистая эгоистка. Ты ползком должна до сыночка ползти, а не ждать, когда швы зарастут.
Весь оставшийся путь я молча киваю, потому что уши готовы закипеть от стыда. Старушка, не стесняясь людей, продолжает меня ругать.
— Заходи. Только тихо — не в клуб пришла.
Я вхожу в небольшую комнату, где по краю стены стоят три пеленальных стола и тумба с раковиной. На одном столе стопкой сложены пеленки и подгузники, а второй и третий аккуратно застелены белыми одеялами.
— Здесь подожди, сейчас выкачу твоего.
Оглядевшись, я подхожу к огромному плакату, который занимает четвертую часть стены.
— «Здесь начинается жизнь» — читаю название и смотрю на малыша, который изображен на плакате.
Ребенок нарядно одет и не выглядит сморщенным или красным. Я бы даже назвала его милым. Может и правда новорожденные могут быть не страшными.
Оглянувшись на шум, я смотрю, как старушка вкатывает в комнату кувез с прозрачными стенками.
— Знакомься, Колганова, со своим прЫнцем. Пятнадцать минут у тебя будет.
Медсестра сразу выходит, а я на цыпочках подхожу к кувезу.
— Ничего себе, — выдыхаю я, когда вижу внутри прозрачного бокса очень маленького человечка.
Малыш как будто спит. Крохотные веки закрыты, а губки сомкнуты. Одет он странно — на голове шапочка, на ножках — теплые носочки, а бедра прикрыты памперсом, слишком большого размера для такой крошки. Почему его не накрывают одеялом? Вон пеленальные столы накрыли, а ребенок почти голый лежит.
Кинувшись к столу, я сдираю одеяло и возвращаюсь к кувезу. К сожалению открыть крышку не удается и тогда я просовываю одеяло в специальные отверстия для рук. Кое-как, но у меня получается укрыть малыша.
— Теперь ты точно не замерзнешь. Еще меня обвиняла в бездушии, а сама то… сама то…
Оглядев плоды своих трудов, я насколько минут наблюдаю за спящим ребенком.
— Интересно, как ты там у меня умещался? — усмехнувшись, удивляюсь я, — голова у тебя вон какая большая. Сам — мизерный, а голова как у обычного ребенка. Знаешь, Артем решил назвать тебя Ильей. Как тебе такое имя? Устраивает?
Ребенок, естественно, мне не отвечает и тогда я подхожу к нему с другой стороны.
— Ты правда не красный, но красивым я бы тебя не назвала. Скорее ты симпатичный… Но ты не переживай… К твоему папке знаешь, как девчонки липли? Он конечно худой, но смазливый. Вот и ты может быть будешь худеньким, но красивым. Вес не главное для парня.
— Ты чего натворила? — шипит старушка, когда возвращается за ребенком, — зачем его одеялом накрыла?
— Он замерз. Голый ведь лежит.
Медсестра посмотрела на меня, как на полоумною и убрала одеяло.
— Больше так не делай. Иди в палату, но чтобы через три часа была здесь. Каждый три часа можно навещать сына, поняла?
Я киваю и смотрю на ребенка, который морщится во сне.
— Вы убрали одеяло и он стал морщится.
— Не выдумывай, — отмахивается старушка и быстро увозит кувез из комнаты.
Я снова оборачиваюсь к плакату с новорожденным и с завистью смотрю на его одежду. Я то не додумалась купить ребенку вещи и теперь ему приходиться лежать голым.
Немного подумав, я иду в сторону поста, чтобы разыскать медсестру.
— Можно вас на минутку? — кричу бегущей по коридору сестричке.
— Только быстрее, Колганова. Меня вниз зовут.
— Могу я кого-то попросить купить мне необходимые вещи? Деньги я дам и за услугу заплачу.
Медсестра задумывается, а потом тихо говорит.
— Через час у меня перерыв. Список мне напишешь и я все куплю. За услугу возьму сорок процентов от покупки. Общая сумма покупки не менее пяти тысяч. Устраивает?
Ничего себе расценки, — мысленно возмущаюсь я, но с условиями соглашаюсь.
Глава 21
— Все такие радостные при выписке, а ты словно острый перец на завтрак съела. Чего морщишься так?
— Просто, — неохотно отвечаю пожилой медсестре из детского отделения — Тамаре Исааковне.
Если бы не она, эти почти два месяца в больнице стали бы самыми лучшими, но Тамара Исааковна решила, что меня нужно контролировать. Раз в трое суток — именно такой был у неё график работы в отделении — она следила, чтобы я не меньше шести раз ходила к ребенку и сидела с ним не менее получаса. Мне нравилось находиться у малыша, но не торчать же в отделении круглые сутки. Когда ее не было, я ходила к Илье три раза — в девять утра, в три часа дня и в шесть вечера. Болтала с ребенком, поражалась, как быстро он растет, а иногда я могла погладить его по горячему животику. Илья всегда был рад меня видеть и мне это нравилось. В последнее время я заметила, что он стал улыбаться, если я начинала петь ему песню из мультфильма «Малышарики».