— Проверка из налоговой! — гаркнул он изо всех сил и на полной скорости унёсся куда-то в арабскую ночь.
— Я не сплю! — тут же проснулась Эовин от кошмара и огляделась.
Никаких арбузов не было и в помине, лишь кабинет её отдела, маленького, да удаленького. На её столе беспардонно расселся глупо улыбающийся брат, и Эовин захотелось как следует огреть его дыроколом. И за шутки про налоговую, и за прерванный сон — уже три дня кряду она страдала из-за того, что очень хотела арбуз, но в конце марта единственными приличными заменителями были разве что жвачка да мороженое. Естественно, это было не то. А арбуза хотелось так, словно ещё немного — и она перелетит полмира ради него одного. И вот её мечта почти сбылась во сне, но явился Эомер и всё испортил.
— Дай-ка сниму, — брат протянул руку к её лицу и снял с щеки прилипший стикер. — И долго длится это сонное царство?
— Придурок… — буркнула она себе под нос и стала укладываться обратно, надеясь, что сон не испорчен окончательно и арбузы всё ещё ждут встречи с ней. Но не тут-то было, Эомер и не думал уходить.
— Первое апреля же, — усмехнулся он, будто не обратив внимания на то, как она демонстративно закрыла глаза. — Птички поют, что ты хахаля себе нашла. Светишься вся, сонная ходишь.
— Скажи, что за птичка такие глупости болтает, я ей пёрышки вырву, — она огрызнулась, но не подняла головы, опасаясь увидеть в глазах брата ответ, насколько далеко ушли местные сплетники в своих предположениях.
— Может, и глупости, — с беззлобной усмешкой начал брат, и Эовин еле заметно поджала губы: семья в курсе, что у неё кто-то появился, но не в курсе, кто именно. — Но спишь ты постоянно, это точно. Забуришься, как сурок, в свою комнату — и не выходишь оттуда. Ладно ещё дома, но на работе-то?
С каждым словом Эомер становился всё серьёзнее и серьёзнее, и Эовин это не нравилось. Мало того, что он испортил ей сон, так ещё и собирался промывать ей мозги в реальности. Не то чтобы его опасения были безосновательными, но он давил именно на то, о чём думать хотелось в самую последнюю очередь. Час икс — день рождения дяди — приближался, и чем меньше дней до него оставалось, тем проще Эовин впадала в панику.
— Сейчас обед, имею право.
— Сестрёнка, я же тебе добра желаю, — говорил Эомер назидательно, с толикой той житейской мудрости, какой он, видимо, набрался за те пять лет, что провёл в этом мире, пока не родилась она.
— Чья бы корова мычала, — не выдержав, Эовин подняла голову и пошла в атаку. — Сам со стероидов не слезает, а меня ещё учит.
— Это не стероиды, — возмутился Эомер, — а биологически активные добавки.
— От этого, конечно, твои таблетки сразу перестали быть дрянью.
— Надеюсь, ты меня услышала, — наконец, подытожил он, слезая со стола и сдвигая на своём пути все возможные канцтовары, затем совестливо поправил случайно задетые вещи и уточнил с самым важным видом: — Иначе ещё пара таких недель — и я отведу тебя сам, под ручку.
— С нетерпением буду ждать этой минуты, — она приторно улыбнулась и снова положила голову на руки, давая понять, что не собирается продолжать разговор.
Убедившись, что иного ответа от неё он не получит, Эомер вышел из кабинета. Эовин недовольно втянула носом воздух и, разогнувшись из позы тетриса, откинулась на спинку стула. Выигран лишь один бой, но не вся война. Вскоре её ожидал серьёзный и непредсказуемый разговор с семьёй, а она так и не придумала, как его начать. Одно было ясно: действовать нужно тогда, когда у всех будет слишком хорошее настроение и слишком заторможенная реакция, иначе для одного конкретного человека последствия из непредсказуемых превратятся ещё и в опасные для здоровья.
Тяжкие думы о грядущем прервал звук уведомления. «Зайди ко мне. Это срочно». Ещё один раскомандовался, думает, что теперь она от него не убежит. Последние дни выдались тяжёлыми, и Эовин была почти готова к тому, чтобы запрыгнуть на какого-нибудь породистого скакуна и умчаться в звенящую апрельскую даль. И всё же, выждав десять минут, она встала, сокрушённо покачала головой при мысли о своём ныне совершенно безвыходном положении и потопала к Гриме, раз уж он говорил, что дело срочное.
Несмотря на множество недостатков, положительные черты у него тоже имелись, хоть и весьма сомнительные. Раскрылись они при более близком знакомстве, а некоторые дали о себе знать буквально на днях. Так, у Гримы была замечательная память, и потому теперь рядом постоянно находился человек, который в любую минуту готов был перечислить весь тот список вещей, которые ей нельзя делать, и продуктов, которые нельзя употреблять. Даже если ей не слишком хотелось его слышать, но тем не менее. А ещё оказалось, что ему есть дело до всего и сразу, хотя за три года общения до знаменательных посиделок в караоке не было ни малейшего повода предполагать, будто этот человек вообще знает, что такое простая человеческая забота. Но, по всей видимости, Грима очень долго скрывал и накапливал в себе нормальные человеческие чувства, настолько долго, что теперь буквально душил её потоком невыплеснутых эмоций. Хоть какое-то спокойствие приносила мысль, что большая часть этого приступа гиперопеки закончится всего через полгода, а потом всё вернётся на круги своя, где пиком проявления нежности были купленные для неё зубная щётка и тапочки.
Но сейчас были другие времена, и с этим приходилось мириться. Всё-таки донимал он её из благих побуждений, хоть от вопросов из разряда «Ты ела сегодня фрукты?» или «Ты подкладываешь подушку под живот?» уже сводило зубы от злости. И всё же случались редкие мгновения, когда Эовин радовалась тому, что отцом её ребёнка стал не какой-нибудь пофигист, а вот такой приставучий и дотошный человек. То самое срочное дело красовалось на его рабочем столе, и полулитровая стеклянная банка призывно сверкала на солнце. Услышав звук открывающейся двери, Грима оторвался от своего контейнера с обедом и разулыбался так гордо, словно уже получил медаль «Отец года».
— Арбузный сок, настоящий, — уточнил он, дожевав кусок котлеты и расплывшись в совсем уж довольной улыбке, на что Эовин было совершенно начхать. Пусть сколько влезет радуется тому, какой он молодец. В конце концов, так оно и было: он смог найти дурацкий арбуз посреди весны, пусть и в виде закрытого на зиму сока, и спас её от трёхдневных страданий.
Словно дикий варвар, не знающий, что такое «спасибо», она вцепилась в банку обеими руками и огляделась в поисках того, чем можно было бы снять крышку. По счастью Грима уже протягивал ей невесть откуда взявшуюся в его кабинете открывашку.
Иногда казалось, будто у этого человека под рукой было вообще всё. Как-то раз во время посиделок на восьмое марта забыли взять штопор, так у Гримы нашёлся, хоть он и слыл непьющим. Правда, штопор в тот вечер потеряли, и ор стоял выше гор. Раньше Эовин казалось, что это проявление сволочного характера, не больше и не меньше, но теперь она видела его квартиру, где всё и всегда лежало на строго определённых местах, ванна сверкала без единого пятнышка и застрявшего где-то волоска, а кружка гордилась тем, что уже несколько лет сохраняла первозданную чистоту. У Гримы был пунктик на порядке. Да что там, целое пунктище. И крысился за штопор он не потому, что хотел ссориться, а потому что штопор должен лежать там, где ему отведено место. Но ей ссора не грозила — открывашка вернётся к своему хозяину, чего бы ей это не стоило.
Крышка, однако, была другого мнения и не хотела так просто поддаваться. Вернее, Эовин предавали её собственные руки. От нетерпения на ладонях выступил пот, и ручка то и дело норовила выскользнуть из её хватки. Грима предложил помощь, но она от неё отказалась. Это её бой, и лишь ей его заканчивать. Наконец, крышка поддалась, и Эовин, проверив, нет ли на поверхности сока плесени или чего ещё, задвинула приличия подальше и начала пить прямо из банки.