— Потому что там работают профессионалы, — сморщив лицо, проворчал Грима, и она тут же остановилась.
— С тобой всё в порядке? Я же вроде старалась аккуратно, как на форумах советовали.
— Ногу свело, — он поморщился ещё раз, сильнее, чем в первый, но поспешил её успокоить. — Ничего страшного, надо лечь поудобнее, вот и всё.
Когда он дал ноге и своей амазонке заодно немного отдохнуть и устроился так, как ему было комфортнее, Эовин продолжила двигаться. Выходило всё ещё не очень впечатляюще, но постепенно она всё больше входила во вкус, да и Грима вроде бы перестал выглядеть таким же несчастным, как в самом начале. Чуть осмелев, Эовин немного ускорила темп, и это стало ошибкой. В какой-то момент вестибулярный аппарат, находившийся под неумолимым ударом спиртного последние семь часов, дал сбой, и она резко и стремительно стала падать на спину. Как бы ни старалась Эовин ухватиться за ноги Гримы, ничего не помогло — она всё же плюхнулась на матрас с громким ойканьем, вырвавшимся из груди от испуга. Мгновение ничего не происходило, и она уж было подумала, что обошлось. А потом по другую сторону кровати раздалось сдавленное, но громкое мычание. Эовин приподнялась на локтях и увидела, что Грима с силой зажимает кулаком рот, тяжело дышит, а его лицо сильно покраснело.
— Кажется, будто ты что-то оторвала. О таком твои форумы что-нибудь говорили? — сквозь зубы прохрипел Грима, самую малость убрав кулак ото рта и тут же вернув его обратно.
— Говорили. При резких и неосторожных движениях могут произойти травмы, такие, как ушиб, вывих и перелом, — выдала чуть ли не заученную фразу Эовин, принимая нормальное положение. Ведь говорили, что нужно быть аккуратной? Говорили. Но нет, горячая казачья кровь — пьяная, а всё лезет куда-то, кататься ей, как на лошадке, вздумалось. Вот, докаталась.
— Это многое объясняет, — Грима убрал чуть подрагивающую руку ото рта и опустил на кровать, пальцами сжимая простынь.
Из-за стены снова раздался стук, более громкий и требовательный, чем прежде.
— Себе постучите, — одновременно прокричали они со всем раздражением, что уже успело накопиться в них за такое непродолжительное время.
Эовин присмотрелась к его члену и попыталась хоть как-то оценить масштабы произошедшего, но ничего, кроме лёгкой припухлости, не заметила. Но то была лишь первая-вторая минута, надеяться на заметные следы травмы не приходилось, и потому она, вооружившись знаниями из интернета, стремглав побежала на кухню, бросив своего неудавшегося любовника страдать в одиночестве ради благой цели: льда из морозильника. Положив горстку кубиков в еле найденный пакет, Эовин быстро отнесла получившийся компресс Гриме, а сама схватилась за его телефон.
— Я звоню в скорую, — голосом, не терпящим возражений, пробормотала Эовин.
— А, может, не надо? Мне уже лучше, — с этими словами Грима попытался встать, но тут же с обречённым стоном плюхнулся обратно на кровать, на что она лишь закатила глаза.
— Надо, Федя, надо.
========== Часть 4. Похмельное утро нового года ==========
— Почему он посинел?
Эовин в десятый раз за короткую поездку в машине скорой помощи закатила глаза. Её невероятно утомили повторявшиеся расспросы: всё ли будет в порядке, не останется ли он импотентом, сможет ли он хотя бы в туалет ходить и много чего другого в том же духе. Достать Грима успел и медсестру, которая тоже еле скрывала свои эмоции. Её от ругани удерживала профессиональная этика, а Эовин — пятьсот рублей «на шприцы» и честное пионерское, что, несмотря на алкогольное опьянение, она полностью контролирует свои действия и будет вести себя в машине как любой нормальный человек. Правда, любой нормальный человек уже давно бы не сдержался и как следует отчитал распустившего нюни больного. А то и хорошенько поскандалил с ним.
Думая о том, как несправедлива к ней жизнь, она пропустила мимо ушей ответ медсестры, зато испуганный крик Гримы не услышать было невозможно.
— Какое ещё кровоизлияние? — подскочил он на носилках, но Эовин быстро отреагировала, тут же надавив ему на плечо и заставив лечь обратно.
— Это всего лишь гематома, синяк, — исправилась медсестра, тяжело вздохнув, а Эовин закатила глаза в одиннадцатый раз.
— Его ведь не отрежут? — спросил Грима, обводя несчастным взглядом сидевших рядом с ним женщин. У медсестры уже не хватало слов и она просто мотала головой: то ли в знак отрицания, то ли начиная показывать своё недовольство.
— Да кому он сдался, кроме тебя? Успокойся, — пробормотала Эовин.
Она отвернулась и рассеяно взглянула в покрытое морозными узорами окно. Дороги пустовали. Фонари проносились мимо, сверкая своими огнями, дома стояли тёмными махинами. Небо посветлело. Приближался рассвет, встречали который немногие.
Вернувшись в прежнее положение, она заметила, как Грима окидывает её серьёзным, совершенно спокойным взглядом, от которого по её коже поползли неприятные мурашки. Казалось, будто он изучает её, анализирует, и чувствовать такое внимание на себе было отвратительно.
— Спой мне.
Грима был похож на лиса, которому прищемило капканом хвост. Эовин не любила охоту, во многом из-за жалостливости: она просто не могла смотреть в глаза тому, кто вот-вот умрёт. Но этот лис не умирал. Добрые егеря всего лишь хотели вытащить его хвост из капкана и слегка подлечить. Во взгляде этого лиса был вполне понятный и обоснованный страх, но кроме того ещё и нечто другое. Готовность вцепиться в неё зубами, расцарапать её лицо когтями, если она сделает хоть один неверный шаг. Эовин очень надеялась, что у неё всего лишь разыгралось воображение, и лучшим вариантом, по её мнению, было перевести всё в шутку.
— Полюбила парня я, да оказался без хуя. Да на хуя ж мне без хуя… — завела она «Частушки», но он тут же прервал её, схватив за руку.
— Не смешно, — устало выдохнул он. — Спой «Красиво».
Эовин лишь пожала плечами и начала петь. Поначалу она ничего не замечала, уверенная, что это лишь каприз, прихоть, и не более. Но, приблизившись к припеву, она вновь почувствовала на себе его тяжёлый пристальный взгляд. И внезапно она всё поняла.
— Красиво ты вошла в мою грешную жизнь, красиво ты ушла из неё…
Грима не моргал, и Эовин приложила все усилия, чтобы не сдаться, не проиграть ему в этом маленьком поединке. Как и в такси, он намекал, только теперь не говорил напрямую, сам, а заставлял её озвучивать его собственные подозрения единственно возможным способом и следил за реакцией. Она была слишком холодна с ним сейчас. Алкоголь ослабевал, усталость брала верх, а Грима был просто Гримой — не больше и не меньше. Она позволяла держать себя за руку, но не гладила по голове, не смотрела ласково, не успокаивала так, как успокаивала бы, если бы и впрямь была рядом, если бы и впрямь переживала за него не как за обычного человека, но как за близкого. Она не лицемерила и не скрывала, что не испытывала сейчас к Гриме никакой нежности.
— Но, играя, разбила мне душу, а ведь это совсем не игрушка…
По его щеке скатилась одинокая слеза. Эовин всеми фибрами своей души ненавидела, когда он так делал.
— Это сердце моё.
Он не выглядел подавленным, расстроенным от этих новостей, и даже жалким уже не казался. Полностью сосредоточив на ней своё внимание, он перестал притворяться жертвой и лишь немного показал хищное нутро. Едва не скалясь, Грима следил за ней с жадностью, заставлял обратить на себя внимание, не давал отвернуться. Будто говорил: «Как же так, милая, с первым криком петухов — и на попятную? Думаешь, я забуду? Не надейся, не забуду».
От короткого испуга Эовин вырвала руку из его хватки, и, к удивлению, он не стал её удерживать.
Вырвавшись из плена, она наконец обратила внимание на медсестру. Та тихонько сидела и вяло наблюдала за развернувшейся сценой — первый рассвет нового года оказывал тлетворное влияние не только на весело отпраздновавших, но и на работающих вопреки всему.
Эовин снова выглянула в окно, но пейзаж мало чем отличался от прежнего, хотя казалось, что они ехали целую вечность.