Антуан знал — от Аймера знал, конечно — об ужасных головных болях своего приора. Уже умел различать признаки — если приор рассеянно потирает местечко над левой бровью, значит, точно она, болезнь пожаловала. Если сильно щурит левый глаз — тоже скорее всего она… Гильем Арнаут, мученик веры, спасший от болезни сестру Бланку — вот где пригодилось бы более всего ваше заступничество! Вскочив навстречу старшему, он смотрел с тревогой, пытаясь понять, что можно для него сделать.
Лоп, перехватив взгляд юноши, заботливо подвинул главному инквизитору миску с оливками.
Гальярд тяжело сел, скамейка проскребла по полу. Посмотрел на оливки с отвращением, будто на гадость какую. Впрочем, отвращение адресовалось не пище — чему-то невидимому. Наконец монах почувствовал тревожные взгляды собратьев и поднял лицо, глядя сквозь пылинки в золотом предвечернем луче. В трапезной пол был посыпан травой — и среди травы отчетливо белели сухие цветки каштанов.
— Все ли в порядке, отец Гальярд?
— Не все, брат, — тот хлопнул раскрытой ладонью по тонкой кожаной обложке. — Не в порядке наш мир — в том числе и та часть его, что зовет себя христианской. — И, поймав вопросительный взгляд Антуана: — Грязное дело нам досталось. Очень уж грязное.
— Верно, ваша милость, дело дурное, — внезапно подал голос каноник Лоп. Оба доминиканца изумленно воззрились на него; Гальярд первым смутился, поняв, что епископский нотарий попросту сам все эти листки протоколов исписал во время допросов свидетелей.
— Дурной католик — худший враг веры, нежели еретик, — грустно подтвердил доминиканец.
Антуан переводил недоуменный взгляд с одного клирика на другого. С выражением, которое иначе как брезгливостью не назовешь, главный инквизитор подвинул секретарю две тонкие пергаментные папки. Юноше случилось однажды видеть такую же гримасу на лице Гальярда, когда позапрошлой зимой монастырь Жакобен уж что-то очень сильно завшивел, и приказом приора все братья одновременно отправились в муниципальные лечебные бани принимать грязевые ванны — сперва братья-клирики, потом сотрудники, а все монастырские одеяла и матрасы торжественно полоскались на холоде ночь напролет. Причем брезгливый взгляд Гальярда был, помнится, адресован не белесым насекомым в Жакобенских тюфяках, а самому дому ванн с разочарованно ухмыляющимися служителями — не ждали они в посетители толпу монахов, всем ведь известно, чем помимо мытья и целебной грязи бани промышляют…
— Почитаете потом, брат, — кивнул Гальярд на протоколы «грязного дела». — Скажем, ввечеру почитаете, как время будет. А сейчас — вы подкрепились? На вечерню скоро зазвонят. Не будем терять времени, идемте же сейчас, посмотрим на заключенных. Постараемся уже сейчас пробудить в них доверие.
Что, признаться, будет довольно трудно — добиться доверия после такого начала, скептически заметил в гальярдовой голове отец Гильем Арнаут. Но на то ты и инквизитор, сынок, чтобы искать истину, не так ли — находить ее для себя и для других?