— В бардачке есть салфетки. Не могла бы ты…
— Держи. — Быстро расстегиваю замок сумочки и протягиваю ему несколько влажных платков.
— Слава с Анькой не слишком-то обрадовались, когда я пришел за твоей сумкой и сказал, что забираю тебя с собой. — Власов промачивает краешком платка уголок губ — тот сразу же окрашивается в красный — и криво улыбается. — Боже, столько лет прошло, а они все такие же. — Он виновато смотрит на меня, и в тусклом свете консоли я замечаю на Диминой левой щеке яркий след от маленькой ладошки. — Поэтому и удар от Усова, и пощечина от Ани были заслуженными.
— Если бы у меня остались силы, поверь, я бы влепила тебе еще одну.
— Верю, Даринка. Верю. — Власов обхватывает пальцами кожаный руль и сжимает его со всей силы, умоляюще глядя мне в глаза. — Но можем ли мы все-таки прокатиться и поговорить наедине? Дай мне шанс. Пожалуйста. Я должен еще столько тебе сказать.
Я тяжело выдыхаю, откидываясь на подголовник, и, проклиная себя за очередную слабость, быстро говорю:
— Поехали.
— Не будешь против кофе?
— Лучше что покрепче.
Дима хмыкает и снимает машину с ручника, ловко выезжая задним ходом со школьной стоянки.
— Тогда двойной эспрессо и немного виски нам не помешают.
***
Яркая вывеска круглосуточной заправки после первых предрассветных сумерек кажется ослепляющей. Воцарившаяся в салоне автомобиля тишина позволяет двум некогда любящим друг друга людям побыть наедине и наконец-то собраться с силами, чтобы решить все проблемы, волнующие их столько лет.
Я хватаюсь руками за горячий стаканчик, как за спасательный круг, пока Дима быстро ставит свой кофе в подстаканник, обходит машину и открывает дверь с моей стороны, чтобы дотянуться до бардачка и достать оттуда серебряную фляжку.
— Ты уверена?
— Да.
Не говоря ни слова, Власов быстро подливает мне в кофе алкоголь, и я, не дожидаясь, пока он закрутит крышку, делаю несколько глотков, позволяя крепкому напитку обжечь язык и нёбо.
Пусть это успокоит меня. Пусть это успокоит меня.
— Еще.
— Дарин…
— Еще!
— Хорошо.
Власов повторяет движение, разбавляя эспрессо новой порцией виски и, тяжело вздохнув, возвращается на свое место. Мы молча чокаемся стаканчиками, не глядя друг на друга, и сидим еще несколько минут в гробовой тишине. Словно оба боимся начать разговор, ради которого были перечеркнуты все прошедшие дни.
— Куда хочешь поехать? — наконец-то спрашивает Дима.
— Честно? Понятия не имею.
— Понял. Значит, просто прокатимся, да?
Дима уверенно поворачивает ключ в зажигании и, виртуозно развернувшись на маленькой парковке, выезжает на дорогу, ведущую на трассу. Он смотрит вперед, внимательно следя за спидометром, чтобы аккуратно лавировать между редкими машинами, а я никак не могу оторвать от него взгляд.
Дима никогда не отличался красотой. По сравнению с Усовым, который нравился даже старшеклассницам, Власов был обычным. Ни выдающегося профиля, ни неземной обворожительности, ни притягательной спортивной фигуры — ничего. Лишь темно-карие глаза, высокие скулы, нос с маленькой горбинкой, жилистое телосложение и непослушные волосы.
Дима привлекал своей энергией, преданностью и честностью. Он никогда не пытался скрывать от других свое мнение. И постоянно влипал из-за этого в неприятности с мальчишками из других школ, потому что мог сказать жесткую обидную правду в лицо любому. Власов не боялся отстаивать свою точку зрения, отвечал за все сказанные когда-то слова. Всегда защищал друзей и следовал жизненным правилам, известным лишь ему одному, становясь в моих глазах настоящим мужчиной.
С ним я не знала, что такое грусть. Не чувствовала себя одинокой, все время находясь с одним дедушкой. И верила, что мы будем друг у друга несмотря ни на что. Он мог в любой ситуации рассмешить меня и, даже если я была не права по всем фронтам, с невообразимым спокойствием и улыбкой на лице объяснял, что его задело.
Дима видел настоящую меня, знал каждый изъян, заставлял чувствовать себя значимой и сильной. Верил в меня, как никто другой, и постоянно твердил: я его жизненный ориентир, который будет направлять его, где бы он ни находился.