— Мы были на новом задании, — тихо начинает Дима. — Перед нами стояла задача: перехватить коммуникатор противника и зачистить здание. Ничего не предвещало беды. Разведка доложила, что на южном фланге чисто, поэтому я продолжил вести отряд вперед. Но, когда мы покидали точку после зачистки, нас окружили. — Он снова закуривает и потирает большим и указательным пальцами глаза, пока я всеми силами пытаюсь сдержать нахлынувшие эмоции. — Мы с парнями даже опомниться не успели, как оказались на коленях с приставленными к лицу калашами. Боевики, заметив мои погоны капитана, начали допрос. Хотели узнать, сколько на базе техники и людей. Нескольких моих ребят тут же убили, когда я отказался отвечать на вопросы, а позже выживших взяли в плен, надеясь поиметь с выкупа кучу денег.
Я с сочувствием смотрю на Диму, когда тот стряхивает пепел с брюк. Он делает это небрежно, словно рассказывает какую-то обыденную историю, но от меня не утаивается, как ему тяжело даются слова и как подрагивают его руки.
Одна смерть может сломать человека бесповоротно. А многочисленные потерянные жизни, за которые ты несешь ответственность, могут разрушить тебя окончательно, ничего после себя не оставив. И, похоже, мой Дима Власов исчез уже слишком давно.
— Не помню, сколько прошло дней, может, даже недель или месяцев, но нас все-таки спасли. В выживших остались лишь я и один лейтенант. И все это время, пока нас считали без вести пропавшими, каждую проклятую секунду, я думал лишь о тебе, Дарин. — Больше не сдерживая слез, смотрю на Диму. Как он ослабляет галстук, будто тот его душит, как с силой сжимает челюсти, пытаясь держаться и не выдавать страха, и как мыслями уносится от меня далеко в прошлое: к своим ребятам, которых больше никогда не увидит. — Я… Боже, я все время представлял, что вернусь домой и найду тебя. Мечтал, как упаду перед тобой на колени, чтобы просить прощения до конца жизни, но… — Дима запинается, нервно дыша. — Но как только я оказался на базе, понял, что не могу этого сделать. Не после того, как нас пытали. Я просто не мог. Дарин, я не мог… Все следы, которые оставила война, сильно изменили меня. Я больше не тот Власов, которого ты помнишь. Я другой.
— Покажи, — неожиданно прошу я, и он резко вскидывает голову, смотря на меня испуганными глазами. — Покажи мне, что она с тобой сделала.
Дима на секунду запинается, словно думает, что мне ответить, но спустя мгновение покорно тянется к вороту рубашки и расстегивает несколько пуговиц. Я неотрывно слежу за его нервными движениями, стараясь не дышать, а когда в тусклом свете приборной панели замечаю новые розовые шрамы, непроизвольно подаюсь вперед и касаюсь его груди. Дима втягивает воздух сквозь сжатые зубы и накрывает своей ладонью мою.
Кожа кажется обжигающей. Будто весь вселенский огонь, который Диме пришлось пережить на войне, остался в его нутре, захватил тело и душу, испепелив все на своем пути. Я медленно провожу пальцами по твердым мышцам, огибаю заросшие швы, следы от пуль и останавливаюсь на ключице, которую пересекает родимое пятно. Пульс, что стучит с невероятной скоростью под кончиками пальцев, бьется в унисон с моим сердцем, и я, подняв голову, встречаюсь с темно-карими глазами. Но в этот раз в них нет ничего, кроме искренней мольбы.
Мольбы о понимании, принятии и прощении.
— Что стало с тобой после плена? Как ты пережил тот ужас?
Дима наклоняется вперед, словно нестерпимо хочет прикоснуться, но останавливается в паре миллиметров от моего лица, тяжело выдыхая. Его теплое дыхание с запахом крепкого табака опаляет мне щеки, и я покрываюсь приятными мурашками от нашей близости. Тайно желая, чтобы он прикоснулся ко мне еще раз. Трепетнее, сильнее, намного крепче.
— Командование решило отправить меня в отставку, — шепотом говорит он спустя долгую минуту молчания. — И я уехал обратно в Москву. Вернулся в академию, прошел полугодовой курс психотерапии, чтобы не сойти на хрен с ума, и стал работать инструктором в подразделении «Альфа».
— И как тебе там?
— Что?.. — Власов смотрит на меня в недоумении, немного отстраняясь, словно не понимает, что я только что у него спросила.
— Как тебе там, Дим? — Больше не желая бередить его горестное прошлое, я заставляю себя улыбнуться и смотрю на него в ответ. — Нравится?