— Мы, — поправляю я и удобнее усаживаюсь на скрипучих досках.
— М? — Он затягивается, мило морща нос, я же тихо смеюсь.
— Мы тут давно не были. И если мне не изменяет память, то… Да, где-то лет семь. Тогда это был твой третий летний отпуск.
— Всегда поражался тому, как ты запоминаешь такие вещи. — Власов стряхивает пепел с кончика сигареты и качает головой, бросая на меня веселый взгляд.
— За что, кстати, получал постоянный нагоняй.
— Точно. Все дни рождения и важные даты помнила в наших отношениях только ты.
— Ну а кто, если не я, напоминал бы тебе, например, про день матери или восьмое марта?
Дима громко смеется, за что тут же получает от рыбаков предупреждающее шиканье, и виновато вскидывает руки, будто они, там внизу, могли его увидеть. Я широко улыбаюсь, глядя на него, и впервые за весь вечер замечаю в его глазах искорки счастья.
Сейчас Власов кажется расслабленным, и вся его настороженность, которую он беспрерывно источал в школе и машине, постепенно растворяется в предрассветной тишине. Дима выдыхает последнюю струйку дыма, приподняв подбородок, и блаженно прикрывает глаза, предоставляя мне возможность рассмотреть его получше.
В следующую секунду образ сломленного и потерянного солдата исчезает, как мираж, и я вижу перед собой пятнадцатилетнего мальчишку. Того Димку, который впервые привел меня сюда, к подвесному мосту, на закате, чтобы устроить свидание. Того мальчика, решившего взять на себя ответственность перед дедушкой за мое опоздание, потому что домой в тот вечер я вернулась намного позже установленного времени. И того парня, который когда-то заставлял меня чувствовать невероятную, необъятную любовь.
Я вижу Диму Власова.
Моего родного мальчика.
— Расскажи мне, чем ты занимаешься? — Вопрос Димы застает врасплох. — Что делаешь в Питере? — добавляет он после моей затянувшейся паузы.
— Преподаю.
— Как и мечтала? Воспитываешь мелких засранцев и учишь их этому… как его… — Власов щелкает пальцами, словно пытается вспомнить нужное ему слово, а потом, вскинув на меня довольный взгляд, выкрикивает: — Па-де-Бурре! Во!
Очередное шиканье вперемешку с несколькими матерными словами заставляет нас Димой рассмеяться, но мы тут же замолкаем, широко улыбаясь и глядя друг на друга, словно замышляем какую-то шалость. Я укутываюсь в пиджак, но ощущаю, как Власов притягивает меня к себе и крепко сжимает в объятиях, поэтому расслабляюсь и откидываюсь ему на плечо.
— Па-де-Бурре я преподавала после выпуска из университета. Но, похоже, избалованные детишки — это не мое. Поэтому я ушла из балетной школы.
— Все было настолько плохо?
— Ты даже не представляешь насколько. Родители постоянно возникали по поводу моего возраста. Каждое занятие говорили, что я неквалифицированный педагог и не имею никакого права учить их детей балету. Жаловались директору школы, что мой диплом с отличием не дает мне никаких привилегий, мол, я тупой теоретик, а не нужный их детям практик.
— Это отвратительно. Ты же пахала четыре года на учебе, как проклятая, чтобы добиться распределения в эту школу.
— Но кого это волнует, Димк?
— В первую очередь, это должно было волновать их. Богатенькие уроды постоянно думают, что могут кому-то указывать. Но это не так.
— Именно из-за этого я со спокойной душой забрала документы и ушла преподавать в современную танцевальную студию. И, кстати, ни капли об этом не жалею. Думаю, это было одним из самых правильных решений в моей жизни.
Дима отстраняется от меня, раскрыв от удивления рот и округлив глаза.
— Правда?
— Да. — Я довольно киваю, замечая на себе его восхищенный взгляд. — С тех пор я преподаю только у девушек и ощущаю себя лучше некуда. Зная, что получу от них в ответ невероятную поддержку и благодарность, я теперь вижу свой путь и предназначение.
— Даже боюсь спросить, какое ты выбрала направление, раз так отзываешься о работе.
Я лукаво улыбаюсь, чувствуя, как внутри разрастается невероятный комфорт и безмятежное ощущение спокойствия. Похвала от Димы приятнее вдвойне, и мое сердце слегка приоткрывается навстречу нахлынувшим эмоциям.