Дима прикусывает внутреннюю сторону щеки, словно сдерживает смех, но от меня не утаивается, с каким озорством он смотрит в мои глаза. В дневном свете его длинные шрамы выглядят почти незаметными, а темно-карие глаза светятся ярче любого янтаря. Власов дарит мне свою фирменную кривую улыбку, быстро кивает и начинает расстегивать пиджак.
— Хорошо, сама напросилась.
Он повторяет ту же позу, в которой видел меня всего минуту назад, прочищает горло, и я раскрываю рот от шока.
Не может быть!
Неужели он и правда повторит? Серьезный и всегда собранный Дима Власов, который контролирует каждый свой шаг? Не в этой жизни!
Сильный, громкий голос, в прошлом отдающий ни один десяток команд, разрезает уличную тишину, из-за чего я вздрагиваю от неожиданности, расплываясь в глупой улыбке:
— Вставай! С первыми лучами вставай! Мир ты для меня открывай. С дыханьем природы встава-а-ай, вставай![1]
Мой смех сливается со словами Димы, пока он начинает выплясывать какие-то дикие танцы, продолжая напевать знакомый мотив. Власов вскидывает руки, двигает бедрами, словно отжигая на танцполе, следом выставляет ногу в сторону и, повернувшись ко мне, сексуально шевелит бровями. Он отдается ощущениям, а я поддаюсь его раскрепощению. Сквозь хохот дрыгаюсь вместе с ним, но все-таки замечаю, с каким удовольствием он наблюдает за моей реакцией и начинает танцевать еще угловатее и несуразнее. Его голос иногда срывается, но Дима все равно продолжает петь, веселя нас обоих.
— Эй вы! — Мы одновременно замираем, как истуканы, когда слышим возмущенный крик. — Охренели, что ли, совсем?! Какого хрена тут разорались?!
Я медленно поворачиваюсь, а Дима, вытянув голову из-за моей спины, следит за тем, как в нескольких метрах от нас в дверном проеме старенького дома появляется не на шутку разозленный мужик в трусах и растянутой серой майке. Он сердито сжимает кулаки и все еще сонно, с прищуром, смотрит на нас, готовый явно надавать по шее сначала Диме, а потом и мне.
— Извините, мы просто…
— Я сейчас покажу вам «извините»! — перебивает Власова мужчина и, исчезнув на секунду за дверью, выходит на улицу, держа в боевой готовности штыковую лопату. — А ну, идите сюда! Четыре утра на дворе!
Дима быстро хватает меня за талию и, приподняв над землей, словно я ничего не вешу, отодвигает как можно дальше от разозленного незнакомца.
— Бежим! — заговорщически шепчет он и переплетает наши пальцы.
Я широко улыбаюсь на знакомое прикосновение и, позабыв о насущной «опасности», оглядываюсь через плечо: мужчина приближается к нам с невероятной скоростью. Поэтому, крепче сжав теплую ладонь Власова, громко смеюсь, тяну его за собой и срываюсь с места. Вдогонку нам летят проклятия и самый изящный запас матерных слов, который мне когда-либо приходилось слышать. Но ни Диму, ни уж тем более меня это не волнует.
Мы несемся вперед, бросив позади машину, словно нашкодившие дети, и заливаемся хохотом, тяжело дыша от бега. Дима улыбается самой красивой на свете улыбкой, и я, позволив очередной волне счастья захлестнуть меня по самую макушку, на ходу запрыгиваю ему на спину. Обхватываю ногами талию, крепче вжимаюсь в тело и кричу:
— Впере-е-ед!
Власов поддерживает мой смех, удобнее подхватывая меня за бедра, и прибавляет скорости. Он быстро передвигает ногами, отдаляясь от незнакомца все дальше, а я разрешаю новому смеху поцарапать горло, высоко вытянув кулак, как супергерой.
Солнце ослепляет путь, пение птиц придает сил, а ощущение всех пережитых горьких времен окончательно растворяется между нами раз и навсегда.
***
Заворачивая за угол пятиэтажки, мы оглядываемся. Я все еще бесстыдно висну на Власове, как обезьянка, и мотаю ногами, безмолвно прося поставить меня на землю. Преследователь уже давно скрылся за поворотом, но Дима все равно бежал без остановки вперед еще километра два, крепко вцепившись в мои бедра, чтобы я не упала.
— Почему у тебя нет отдышки? — Я спрыгиваю с Диминой спины, ощущая, как приятно болят щеки от широкой улыбки. — Это нечестно! Я бы уже давно задохнулась от такого бега. Тем более с дополнительным грузом на плечах.