Стерли горячие слезы с моих щек, растворили злость и непонимание.
Душа, трепещущая между ребрами, неожиданно стала до слабости в коленях воздушной и до головокружения легкой. Моргнув, я вновь смотрю на нас в отражении.
Дима Власов и Дарина Николаева.
Ребята, изменившие жизнь друг друга.
Парень и девушка, прошедшие через преграды и потери близких. Встретившиеся спустя столь долгое время.
— Видела бы ты сейчас себя моими глазами, — прерывая долгое молчание, говорит Дима. — Такая красивая, о чем-то задумавшаяся, сосредоточенная. Такая, какой я тебя все это время помнил. Моя Даринка, дарившая мне столько улыбок и тепла. Я люблю тебя, родная.
Я разворачиваюсь к Диме, заглядывая в омут его глаз в солнечном свете. Они, проникающие под самую кожу, растапливают во мне весь холод, что появился из-за прошлого. Разрывают принятые решения и бросают в пучину нежных, неземных чувств.
Привстав на носочки, хватаюсь за шею Димы, как за спасательный круг, и тихо, открывая сердце новому, признаюсь:
— Я тоже люблю тебя.
***
Когда на мой телефон приходит очередное сообщение от Мироновой: «Николаева, ответь мне, засранка!», а всплывающие уведомления о пропущенных звонках от подруги заполоняют дисплей, я выключаю вибрирующий без остановки смартфон и убираю его в карман.
— Опять Анька? — спрашивает Власов, до этого нагло заглядывая в мой телефон.
— Тебя разве не учили, что подглядывать нехорошо, Дим?
— Как и отвечать вопросом на вопрос.
Я усмехаюсь, пытаясь унять дрожащие руки. Правда, которая так неожиданно вырвалась из меня около «Дома Быта», до сих пор не дает покоя. Мысль, что я поторопилась, заполонила разум, как жужжащий рой пчел, и все, о чем я могла думать последний час нашей прогулки: правильно ли я поступила? Нужно ли было так опрометчиво поддаваться чувствам и признаваться в любви?
Люблю ли я его так же, как он любит меня?
Не обманываю ли я себя?
Дима после моего признания учтиво промолчал, словно тоже почувствовал, что что-то не так. Решив разбавить недоромантическую обстановку, опять приобнял меня за плечи, окунув в тепло, и повел в сторону школы, будто и не было никаких признаний.
Он не пытался вытащить правду глупыми расспросами, а лишь шел рядом и безмолвно поддерживал. Мы все также непринужденно разговаривали, смеялись над чем-то глупым, но все стало как-то… По-другому. Не так, как раньше. И Дима прекрасно это видел, но упорно молчал. За что я была ему очень благодарна.
От меня не утаилось еле блеснувшее разочарование в темно-карих глазах, когда я на мгновение закрылась в себе, и от этого я чувствовала себя еще хуже. Теперь, ощущая вину не только перед собой, но и перед Димой, я боялась, что наше общение превратится во что-то жутко некомфортное. И от этого на душе было паршиво.
— Неужели?.. — Власов останавливается рядом с маленьким частным магазином и раскрывает от удивления рот.
Я слежу за его взглядом и улыбаюсь, на секунду позабыв о своем необдуманном поступке.
— А, да. — Отпускаю Димину руку и, подойдя ближе к магазину, смотрю на горящую ярко-желтым цветом вывеску в солнечных лучах. — «Тапочки» еще не снесли.
— Охренеть, — на выдохе тихо произносит он, окунаясь в воспоминания, как и я.
Маленький и уютный магазинчик «Тапочки», по рассказам дедушки, всегда был излюбленным местом для детей и взрослых. На прилавках лежали продукты и овощи на любой вкус, внутри всегда витал запах только что испеченного хлеба, а в холодильниках стояло холодное пиво для мужичков, сидевших каждый вечер на лавочках около подъезда.
Дети пускали слюнки на коробки, которые ломились от разных видов конфет и самого вкусного мороженого, а взрослые, тихо ругавшиеся со своими чадами, постоянно сдавались и покупали то, о чем их умоляли маленькие попрошайки.
Здесь мы с одноклассниками оставляли все свои накопленные деньги, когда нам было по семь, чтобы закупиться жвачками с наклейками и шипучками, которые ярко окрашивали язык. Позже, на переменах в средней школе, прибегали сюда за сухариками и газировкой, получая от дяди Шуры — приятного старичка и владельца, — нагоняй за шум и громкий смех. И только в старших классах стали заходить в дверь со звонким колокольчиком с гордо поднятой головой за энергетиками или сигаретами, которые потом тайно от учителей и директрисы отдавали своим мальчишкам или физруку.