Дядя Шура хоть и бурчал на нас, что мы, молодежь, совсем страх потеряли, раз так бессовестно приходим к нему в магазин и требуем продать алкоголь, но всегда тихо добавлял: «Уж лучше у меня купите, чем у кого-то другого», и мы ему верили. Знали, что он не расскажет родителям и дедушке о нашей бурной, пьяной, вечно веселой молодости и сохранит тайну, как будет отпаивать всю нашу семерку ароматным домашним чаем от утреннего похмелья перед первыми уроками.
«Тапочки» — это место, которое объединяет нуждающихся (у дяди Шуры можно купить продукты в долг, который он записывал в свою большую черную тетрадь), просящих (дети, вымаливающие продать не четыре шоколадки, а пять, постоянно пользуются нескончаемой добротой дяди Шуры, и он идет им на уступки) и потерянных (за прилавком, в маленькой каморке дяди Шуры, почему-то легче получалось изливать душу, чем перед дедушкой, поэтому я не раз сидела на шатком стульчике, горько плакала, негодуя от предстоящих экзаменов, а он гладил меня по голове и подбадривал).
Да и название говорило само за себя. Жильцы домов напротив выходили на улицу прямо в тапочках, переходили дорогу и уже через несколько секунд встречались с самым милым хозяином на свете. Болтали пару минут с дядей Шурой, узнавали последние новости вперемешку с грязными сплетнями и довольные забегали в подъезд.
«Тапочки» объединял поколения, позволял иногда чувствовать себя взрослыми и всегда веял уютом. Дядя Шура нескончаемо шутил над нами с Димкой, что у нас будет минимум пять непоседливых детишек. Тихо нашептывал Аньке, чтобы она нарисовала его гусарский портрет за несколько плиток шоколада и не пропускал ни одной игры Коли. Он с радостью приходил на наши школьные выступления, громче всех аплодируя Ксюше. А однажды даже подарил Вовке и Славке по бутылке пива, когда тем было всего по пятнадцать, за то, что они защитили каких-то девчонок от наглых парней.
Дядя Шура и его «Тапочки» были домом, куда хотелось возвращаться. Поэтому вчера утром я приятно удивилась, пробегая мимо выцветшего на солнце знакомого магазина, и решила заглянуть внутрь.
На прилавках также лежали свежие продукты, невероятно пахло румяными булочками, а по магазину разносилась знакомая песенка собственного сочинения дяди Шуры. Он, осунувшийся и состарившийся, встретил меня с распростертыми объятиями и смачно расцеловал два раза в щеки. С неподдельным интересом расспрашивал о жизни, узнавал, как поживает его любимая покупательница (ох, дядя Шура — великолепный льстец!) в другом городе и потом еще долго высказывал соболезнования о дедушке.
Я тогда почувствовала себя самой счастливой девчонкой на свете. Как будто вернулась на двадцать лет назад и впервые зашла в «Тапочки», чтобы купить кислых шипучек и радостно, почти вприпрыжку, бежать домой. Что, кстати, я и сделала, будучи двадцатисемилетней взрослой девушкой. До самого вечера встречи выпускников мой язык был ярко-красным, а нёбо приятно саднило от сладкого послевкусия.
— Я думал, что «Тапочек» уже давно нет, — произносит Дима, все еще недоверчиво смотря на вывеску. — Надо же… Столько лет прошло. С ума сойти!
— Я тоже так думала, но когда вчера зашла к дяде Шуре…
— Шура жив?! — Власов резко поворачивается ко мне, расплывшись в широкой улыбке.
— Конечно. Думаю, он даже ядерную войну переживет. Живучий же…
— Как таракан, — заканчивает за меня Дима: так, как когда-то говорил дедушка, и мы вдвоем смеемся. — Пойдем. — Он хватает меня за руку и ведет к двери. — Я должен поздороваться со стариком.
Звонкая мелодия колокольчика оповещает о нашем приходе, и Дима, вновь улыбнувшись, как довольный ребенок, вертит головой в поисках дяди Шуры. Из радио с длинной антенной, устремившейся к потолку, играет какая-то веселая песня, а в магазине пахнет скуренной махоркой.
— Вот старикашка, до сих пор курит махор. — Власов складывает руки в виде рупора и, набрав в легкие побольше воздуха, громко выкрикивает: — Шура! Тащи сюда свой зад!