— Скучаешь по нему?
— Безумно…
— Он был хорошим человеком.
— Нет. — Смахиваю накатившие слезы тыльной стороной ладони. В груди разливается тепло от любви, которая опаляет сердце. — Он был самым лучшим человеком на свете.
Дима наклоняется ко мне и оставляет долгий поцелуй на виске. Его дыхание пропитано терпкими сигаретами и горькой самогонкой, но я наслаждаюсь этим запахом. Чувство, что я буду скучать по нему, поселяется рядом с мыслью об ошибке, совершенной около «Дома Быта», и я опять погружаюсь в себя. Из-за чего даже не замечаю, как мы оказываемся позади школы.
Власов подставляет мне локоть, помогая усесться на высокий лестничный выступ, скрытый в тени школьного навеса, и, вынув из моих рук бутылку, открывает пиво. Он дарит мне в ответ такую же грустную улыбку, которую я с удовольствием принимаю, поэтому безмолвно киваю в знак благодарности и чокаюсь своим пивом с его.
Между нами, на удивление, нет никакой неловкости, хотя я все еще думаю о том, как же объясниться за свои слова. В приятной тишине, когда не нужны никакие разговоры, чтобы скрасить угнетающую атмосферу, мы доедаем угощения от дяди Шуры, иногда разнося бутылочный звон по пустой улице, пьем крепкое пиво и вдыхаем свежий июльский воздух.
Я бросаю взгляд на свои покрытые пылью босоножки и грустно улыбаюсь. Каждое лето у нас с дедушкой проходило в спорах: он ругал меня за чумазый вид в конце дня, а я с детскими протестами возникала, что невозможно вернуться домой чистенькой и без синяков. Но самым главным героем наших тяжелых конфликтов всегда были мои вечно грязные пятки, с которыми я вечером бессовестно забиралась на светлый диван смотреть «Спокойной ночи, малыши». Помню даже, один раз за это от дедушки ремнем прилетело. Ох, сколько же слез я тогда выплакала у него на плече.
Но спустя столько времени пыльные босоножки кажутся приятным воспоминанием. Таким, которое согревает сердце и душу, заставляет ценить мимолетные мгновения, исчезающие из жизни, как песок сквозь пальцы, и проживать каждую секунду с наслаждением и упоением.
Костюм, конечно же, выглядит не лучшим образом после всех наших приключений. Скорее всего, его не спасет никакая химчистка и мне придется отправить его в утиль. Но, если честно, я не жалею о потраченных деньгах и проведенных нескольких часов в магазинах. Все эмоции, чувства и слезы стоят каждой потертости на босоножках, любого черного пятна на брюках и испорченного навсегда белоснежного пиджака.
Ведь сегодня я наконец-то освободилась от тяжелого груза, который несла в себе столько лет.
Вернулась домой и почувствовала себя по-настоящему свободной.
***
Дима давно снял пиджак и теперь, сидя рядом со мной в рубашке, болтает ногами, допивает пиво и глядит куда-то вдаль. Туда, где между пятиэтажками блестит ржаное поле, переливаются колоски и гудят первые машины. Он на чем-то сосредоточен, и я на интуитивном уровне чувствую, что в его мыслях сейчас полнейший беспорядок. Я слежу за его взглядом, который кажется напряженным, и замечаю на губах, все еще слегка припухлых от удара Усова, маленькую капельку крови. Власов выглядит по-настоящему обеспокоенным, и меня это немного напрягает.
Ну же, скажи, о чем ты думаешь. Не томи.
— Слушай, я хотел спросить у тебя кое-что.
— Давай.
Дима прочищает горло и, отодвигаясь от меня, достает очередную сигарету, быстро ее прикурив. Белое облачко дыма тут же слетает с его губ, но он машет рукой, чтобы терпкий аромат не впитался в мою одежду.
От этого движения по спине бегут приятные мурашки. Дима постоянно так делал, потому что дедушке не нравился табачный запах на вещах, и Власов это прекрасно знал. Он никогда не держал сигарету в той руке, которой обычно крепко сжимал мою ладонь, и постоянно делал замечания другим парням, дымящим в компании девушек, прося их отойти в сторону. Заботился обо мне и остальных, не осознавая этого.
— Вы со Степановым общались, пока я был на войне?
Шарик с долгожданным спокойствием лопается в эту же секунду, и я ощущаю, как внутри меня просыпается знакомая паника. Она цепляется холодными пальцами за сердце и сковывает мышцы во всем теле, неприятным напряжением растекаясь по венам.