Дима безостановочно менял темы: рассказывал какие-то смешные истории, спрашивал про домашку, но продолжал упорно молчать.
Спустя еще несколько дней в кабинет за минуту до звонка ворвались радостные Вова и Дима. Они, закинув руки друг другу на плечи, громко над чем-то смеялись и уж точно не были рассорены. Весь класс с раскрытыми ртами наблюдал за ними, пока Димка не приземлился за нашу парту, оставив на моей щеке смачный, громкий поцелуй, а Вова не занял свое место, весело подтрунивая над Мишиным из-за проигрыша на городских соревнованиях.
После этого все слухи разом исчезли. Друзья воссоединились, и только моя неуверенность во всей этой истории так и продолжала жить вместе со мной до самого выпускного.
И, похоже, не зря.
— Почему ты не сказал мне? Почему не рассказал, что между вами случилось, Дим? — Я поворачиваюсь к Власову, твердо намереваясь разобраться со всеми оставшимися тайнами, которые он так виртуозно утаивал. — Какого черта ты умолчал о том, что подрался с нашим другом? Мы бы вместе попытались решить эту проблему. Я бы поговорила с Вовой, и…
— Неужели? И как ты себе это представляешь? — Он скептически вскидывает бровь, рассеченную шрамом, и невесело улыбается. — «Любимая, прикинь, мой лучший друг влюблен в тебя»? Или «А знаешь, Вовчик сказал, что мы не должны быть вместе и что это он хочет находиться на моем месте»?
— Не передергивай, — с предупреждением говорю я.
— Тогда попробуй поставить себя на мое место — вместо того, чтобы рассуждать о такой фигне. А потом еще раз подумай, почему я ничего не рассказал, пытаясь сохранить и свою дружбу с Вовой, и наши отношения!
— Сбавь тон, Власов.
— Я отстаивал свои чувства к тебе. И, поверь, если бы мне пришлось вчера повторить со Степановым ту детскую драку, я бы сделал это, даже глазом не моргнув. Ты была моей, а я твоим. Точка.
Весь оставшийся воздух покидает мои легкие, и я, уставившись на Диму, делаю шаг назад. В груди опять сжимается комок нервов, который, как казалось, растворился в тот момент, когда мы поговорили на подвесном мосту, но нет. Все возвращается. Снова.
Я непроизвольно думаю о том, как было бы хорошо вернуться в детство. В ту пору, где шалости и бесстыдный хохот до колик в животе от слова «многочлен» заставляли меня чувствовать себя живой. Туда, где не приходилось преодолевать какие-то трудности. Не нужно было быть сильной, ведь на плечи ложилась только одна ответственность: хорошо учиться, как наставлял дедушка. И не думать о том, как сейчас разобраться в себе и решить проблемы с Димой. Забыть все прошлые недоразумения и обиды.
Быть веселой Даринкой Николаевой и не знать никаких забот.
Но реальность совершенно другая.
Передо мной стоит Власов, признавшийся мне в любви, а где-то там, у себя дома, спит Вова, который, похоже, тоже хотел это сделать на вечере выпускников. И я не знаю, что мне с этим делать.
— Дим, послушай…
— Не надо, Рин. Я все и так понял. В твоих глазах все четко читалось еще около «Дома Быта».
— И что же ты увидел? — Неожиданно меня охватывает злость. Защитная реакция, будь она неладна, выпускает коготки, и я тут же позволяю ей завладеть собой.
— Что ты не готова принять правду. Ты не можешь решиться на важный шаг, который сделал я.
— А ты думаешь, я должна? Я не видела тебя пять лет, думала, что ты погиб и…
— Да-да-да. Я — плохой, ты — хорошая, мы это уже выяснили.
— Перестань так делать! — срываюсь я на крик.
— Как?! — Дима тоже повышает голос.
— Выставлять во всей этой ситуации меня каким-то монстром! Я просто хочу хорошо провести время и забыть те ужасные дни!
— Значит, я лишь развлечение для тебя?
— Что? — Раскрыв рот от услышанного, я с изумлением смотрю на него. Он же сейчас шутит, да?
— А что? Я разве не прав?
— Нет.
— Неужели? — Он подходит ко мне, заглядывая в глаза, и, сильно сжав челюсть, прожигает темным взглядом. — Может, тогда подскажешь, что я должен говорить? Что делать? Чтобы угодить тебе, не обижать? А то вдруг опять задену разбитое сердце?