Не успеваю осознать, как влепляю Власову вторую пощечину за последние десять часов. Только в этот раз, прикрыв глаза и сжав кулаки, Дима стойко принимает унизительный удар. Не отступает ни на шаг, сдерживает порыв злости и терпит пульсирующую боль на раскрасневшейся щеке.
— Очнись! Что ты несешь?! Все было так хорошо! Мы поговорили, услышали друг друга! Зачем ты все портишь?!
— Я ли все порчу, Рин? — Он поднимает на меня полный боли взгляд, и я вижу, как в его глазах блестят слезы.
Ошеломление на полном ходу врезается в меня, когда я слышу тихий ровный голос. В ушах стучит пульс от слов, которые кажутся намного обиднее, чем эгоистичное молчание, разлучившее нас и разбившее мне сердце. Только в этот раз почему-то я слышу отчетливый треск в душе под ребрами. И с неприятной горечью во рту принимаю реальность, от которой бежала все это прекрасное, наполненное смехом и улыбками, утро. Розовые очки разбиваются стеклами внутрь, и осознание окунает меня в глубокий омут разочарования.
Я бесстыдно закрывала глаза на то, что творила. Убегала от самой себя, отнекивалась от чувств, решив, что побыть влюбленной дурочкой — лучший вариант, нежели трезво оценить положение вещей. Позволила Диме надеяться, дала ему веру в то, что отвечу взаимностью. Использовала его, чтобы почувствовать себя счастливой и беззаботной.
Теперь я стала эгоисткой. Отвратительной, ужасной. Воспользовалась парнем ради себя и своей поддельной эйфории. Растоптала его нежные чувства, чтобы вновь почувствовать тепло, которое я так давно не испытывала.
Я все испортила.
Дима неподвижно стоит напротив, все также продолжая смотреть на меня. Теперь его грудь медленно поднимается и опускается от размеренного дыхания, но он, в отличие от меня, берет себя в руки. Шрамы на виске и губе растягиваются от натянутой улыбки, а я остро ощущаю, как сделала ему больно.
— Прости… Боже, Дим, прости меня… — Горячие слезы стекают по щекам, пока горький всхлип слетает с губ. Я обхватываю себя за плечи, чтобы не дрожать, но тело не поддается, и от накативших эмоций меня еще больше потряхивает. — Дим, прошу, прости меня… Я такая дура!
Он преодолевает расстояние между нами и, заключив меня в кольцо рук, сильно сжимает. И я сдаюсь. Крепко зажмурившись и скривившись от боли, причиненной Диме, я срываюсь и громко плачу у него на плече. Пропитываю слезами рубашку, пачкаю размазанной тушью дорогую ткань и ненавижу себя.
— Все хорошо, — шепчет он и мягко, аккуратно, будто боится причинить вред, гладит меня по волосам. — Т-ш-ш. Я с тобой. Я рядом.
— Прости меня… Прости.
Так мы и стоим: я трясусь от слез у Димы на плече, а он, покачивая меня в убаюкивающем движении, молча поддерживает и не давит, позволяя времени сделать свое дело.
В какой-то момент я думаю, что лучше бы он накричал в ответ, обозвал и сделал так же неприятно, как я ему. Ответил злом на зло. Заставил меня очнуться от придуманной реальности, которой никогда не существовало. Но позже, вцепившись в его спину, я вдруг осознаю, какой он внимательный и понимающий. Принимающий мой глупый порыв закрыться от правды и отдаться чувствам, что напоминают далекую светлую любовь.
— Ты такая дурыда, Рин, — тихо говорит Дима и оставляет поцелуй на макушке, отчего я вжимаюсь в него еще сильнее.
— Прости меня…
— Все в порядке. Я не держу обиды. — Он аккуратно отстраняется, делая шаг назад, и, приподняв мой подбородок, опускает большие пальцы мне на щеки. — И знаю, что ты чувствуешь. Вижу, как теряешься в своих эмоциях и сколько скрываешь в себе. Ты не должна извиняться за то, что я начал вести себя, как козел, давя на тебя. — Он ласково вытирает все еще стекающие слезы, заправляет прядку волос мне за ухо и, приблизившись, шепчет: — Мы справились тогда и сможем сделать это сейчас. Просто… — Он тяжело выдыхает, зажмурившись. — Доверься мне, прошу.
— Дим…
— Нет, не говори ничего. — В его голосе звенят нотки грусти. Словно он ведет борьбу с самим собой. Сдерживается, чтобы не сказать того, что его и правда волнует. Переживает лишь за меня, наплевав на свое состояние, и делает вид, что ему не больно от моего отказа. — Давай заключим сделку?
Я удивленно смотрю на него, громко шмыгнув носом.
— Что?