Позже, ночью после выпускного, Аня тайно призналась Вове, что зря не послушала его тогда. Он же просто обнял ее и сказал, что она сделала правильный выбор. А когда мы обе переехали в Питер, Миронова открыла свою студию, которая сейчас была на слуху у любого современного питерского художника. И Вова, уверена, гордится ей больше всех на свете.
Однако каким бы хорошим и добрым Вовка ни был, я часто замечала, как он одинок. С нами Степанов расцветал и веселился, но как только наступал момент расставания, он поникал и уходил в себя.
Иногда я пыталась разговорить Вову, хотела узнать, что его тревожит, но он лишь натянуто улыбался и постоянно отвечал: «Все хорошо, Рин, ты зря переживаешь». После выпуска никто из нас ничего о нем не слышал, словно Вова специально делал так, будто его не существует. Меня не покидала мысль, что тут что-то не так: бывший одноклассник что-то скрывает от нас. Даже после стольких лет дружбы.
Но сейчас, танцуя вальс со Степновым и смотря в его грустные глаза, которые неотрывно следят за моими движениями, я вдруг понимаю, почему он всегда был одиноким в нашей шумной веселой компании и нечестен со мной.
Причиной была я. Всегда я. Подруга, которую, похоже, он любил.
Поняв, что музыка уже давно не играет и мы двигаемся в одиночестве посреди актового зала, я останавливаю Вову. Пытаюсь улыбнуться и собраться с духом, чтобы задать ему один из самых сложных вопросов за всю нашу дружбу.
— Вов, слушай, я хочу кое-что знать. Это правда, что…
Неожиданно кто-то хватает меня за локоть, заставив вздрогнуть, и с силой сжимает его, пока я не осознаю, что это Аня. Ее глаза расширены от ужаса, волосы находятся в беспорядке, а красная помада смазана до подбородка. Миронова тяжело дышит, стараясь что-то сказать, но выдавливает лишь сдавленное:
— Он тут.
— Похоже, Колян выиграл, — весело улыбается Вова, тоже поглядывая на Аню и все еще не убирая рук с моей талии.
— Ага, теперь мы все должны ему по сотке. И ты, подружка, в том числе.
— Чего? — Аня непонимающе сдвигает брови к переносице, косясь на Вову, а потом, словно очнувшись, быстро моргает и усиливает хватку на моем локте, заставляя немного поморщиться. — Ты не поняла, — говорит она тише. — Он тут!
— О чем ты, Аньк? — спрашивает у нее Степанов, напрягаясь.
Рядом с нами появляется Славик, его грудь также тяжело поднимается, дыхание сбито, а сам он кажется растерянным. Усов внимательно осматривает актовый зал, словно кого-то ищет, а потом переводит взгляд на Аню и качает головой.
Я вижу, как рубашка Славы застегнута через пуговицу, а на воротнике красуется ярко-красный отпечаток от губной помады. Мы с Вовой красноречиво переглядываемся и вмиг догадываемся, кто его оставил. Не скрывая насмешки, я начинаю с наигранным подозрением смотреть то на Усова, то на Миронову, уже заранее зная, как весь оставшийся вечер буду смеяться над этими двумя.
Вдруг все замолкают и смотрят туда, где находится выход.
— Рин, давай уйдем отсюда, — говорит Аня и тянет меня в сторону двери, из которой несколько минут назад вышли Коля с Ксюшей.
— Почему? Что случилось?
— Потом расскажу. Просто пойдем, хорошо?
Но не успеваю я снова спросить, что происходит, как в актовый зал заходит мужчина в дорогом костюме. Я замираю на месте.
— Власов, — доносятся удивленные голоса позади нас со Славиком, Вовой и Аней.
— Это что, Димка? — шепотом спрашивает Олеся, останавливаясь рядом с нами. — Он же, вроде, на войне погиб.
Следующее, что я помню: темнота, звонкий крик Ани и темно-карие глаза, смотрящие на меня в вечер встречи выпускников.
Часть вторая. Горькая правда
Вечер. Наступают сумерки, и маленькую белую комнату освещают лишь несколько отблесков уличных фонарей. На втором этаже безостановочно гремят басы, и я, сидя на шаткой кушетке, ощущаю их сильную вибрацию. Играет какая-то заводная песня группы «Руки вверх!», но я никак не могу разобрать слов. В голове лишь звон, неприятно сливающийся со стучащим в ушах пульсом. Кажется, еще немного, и я снова потеряю сознание.
Перед глазами белая пелена. Никак не могу сконцентрироваться на том, что меня окружает. Колени дрожат, в груди ощущается тяжесть, пальцы потряхивает, но я изо всех сил стараюсь удержать ясность сознания. Не хочется вновь провалиться в ту темноту, откуда меня вытащили ребята, поэтому слегка прикрываю веки и делаю глубокий вздох.