— Привет, Дарин.
От его голоса становится больно. Такой родной, низкий и бархатный, что хочется выть белугой от отчаяния. Я не слышала Диму больше пяти лет и думала, что уже давно забыла, как звучит из его уст мое имя, но все это неправда. Сердце предательски стучит о ребра, готовое выпрыгнуть из груди от присутствия Власова. И я делаю над собой невероятное усилие, чтобы сдержаться и не сбежать от предстоящего разговора как можно дальше.
— Здравствуй, Дим.
— Рад тебя видеть.
— Я… — осекаюсь, не зная, что сказать. Мне с трудом удается наступить себе на горло, чтобы не ответить Власову взаимностью. Поэтому просто усаживаюсь на низкий подоконник и смотрю вглубь темного коридора, тяжело выдыхая. — Прости… Не могу сказать того же.
— Знаю. — Дима присаживается рядом, еле ощутимо касаясь моего плеча своим. — И не смею об этом просить.
— Тогда зачем ты здесь? Решил поздороваться спустя столько лет?
Власов напрягается. Замечаю, как он со всей силы сжимает край подоконника, пока не белеют костяшки, и жду ответ, в глубине души надеясь, что Дима наконец-то объяснится. Ведь я достойна всех оправданий. И имею полное право знать, почему он так поступил, разрушив наши отношения.
— Я не знаю, что мне сказать, — тихо отвечает он. — И до сих пор не понимаю, что делаю. Это все слишком странно, Дарин.
— Тогда почему бы тебе не уйти?
— Не могу.
Я поднимаю глаза и тут же встречаюсь с его темно-карими. В них плещется отчаяние, страх и что-то еще, совершенно мне незнакомое. Раньше, если бы я поняла, что он что-то скрывает, то попыталась бы ему помочь, подобрала бы нужные слова для поддержки. Но не сейчас. Больше это не моя ответственность.
Заставив улыбку появиться на губах, я пытаюсь как-то разбавить напряженную атмосферу и задаю самый глупый вопрос:
— Как поживает тетя Оля?
— Хорошо. Правда… — Дима тихо хмыкает, прикусив внутреннюю сторону щеки. — Странно видеть маму такой старенькой. Словно она потеряла несколько десятков лет своей жизни.
— Она переживала за тебя, поэтому винить ее за седину волос — глупое дело.
— Да, в этом виновата уж точно не она. — Власов замолкает на время, но, прочистив горло, мягко спрашивает: — А деда Костя? Как он? До сих пор держит пасеку и заботится о своих пчелах?
— Дедушка умер три года назад. — Сердце больно сжимается, когда я говорю о смерти самого близкого и родного человека. — Инфаркт. Врачи не успели приехать вовремя.
До сих пор тяжело осознавать, что я больше никогда не смогу обнять дедушку, потому что его уход стал ужасным потрясением. Он постоянно делал все, чтобы быть рядом, даже находясь за тысячи километров. Каждый раз ждал меня в гости, напоминая, что приготовил нам на зиму свежего меда и нагнал медовухи. День ото дня во всем поддерживал и говорил, как гордится мной, моими успехами и тем, каким человеком я выросла.
Поэтому его смерть забрала с собой из моего сердца все самые теплые чувства, которые дедушка так старательно оберегал. Не оставила ни единого кусочка, ежедневно напоминая о том, что я не была рядом, когда дедушка в этом нуждался.
— Мне очень жаль, милая. Он…
— Не стоит. Смерть всегда безжалостно отбирает дорогих нам людей. Просто нужно свыкнуться с тем, что его больше нет.
— Ты всегда была такой, — хрипло говорит Власов, накрывая мою ладонь своей. Я непроизвольно зажмуриваюсь. Его тепло заставляет мою кровь бурлить и ненавидеть то, как мне этого не хватало. — Никогда не хотела верить, что плохие вещи, окружающие нас, могут коснуться тебя. И всегда надеялась на лучшее.
— Перестань, Дим. — Я нехотя вытаскиваю руку, чтобы зажать ее между коленей и стереть нежное прикосновение, не дав ему возможности остаться в памяти: там, где собраны все моменты, связывающие меня с Власовым. — Не надо говорить мне этого.
— Прости. Я не хотел обидеть тебя.
— Ты давно это сделал.
— Дарин, прошу…
— Зачем ты пришел? — снова задаю волнующий меня вопрос, прекрасно зная, что Власов не любит, когда на него давят.
— Пожалуйста, не надо.