— Ох, мощно произнёс, братишка. Тебе надо выступать на собраниях, можно будет тебе Шабааб передать, — Турхан хотел было завести любимую тему про Партию Справедливости и её молодёжное крыло, из которого сам уже вырос, а передать дела было некому, но тут же решил, что рановато поднимать вопрос, успеется. — Ну, мы это ещё устроим. Нам нужны такие умные и проверенные как ты.
— Проверенные… Да уж… Нас уже при заезде встречал ОМОН, значит. Выстроились коридором с дубинами и щитами и сказали нам бежать. Ты бежишь, они лупят по тебе куда придётся. Тогда мне попало по башке и меня отливали водой, я потерял сознание. Ну и ещё по разным поводам иногда избивали, унижали, рвали одежду, пуховики, у нас курятник был из пуха. Постоянно отнимали и портили вещи. Не давали молиться. Но даже к такому привыкаешь. Ко всему привыкаешь, брат. Сейчас я уже вылезать буду из твоей ванны. А то так и останусь тут, ихтиандром!
— А ты слышал, что Муха, Мухамед, мелкий такой, суетливый, помнишь? Тысячу лет назад все вместе пересекались… Так вот он тоже освободился, — крикнул погромче Турхан, когда послышался плеск воды.
— Да, что-то слышал. Сейчас выйду.
Шамиль вылез из ванны, накинул пусть не новые, но стиранные хозяйские вещи, которыми поделился Турхан. А когда надевал свежие выданные ему носки из толстого хлопка, то опять кряхтел от удовольствия и приговаривал: «Ох, как будто в райскую деву вхожу!». Пришёл на кухню, уселся на табуретку и попросил чаю.
И теперь сиял, как ангелок. Чист телом и душой. Немножко облезлый, конечно. Вон, шрам виден от виска, пересекает прямую волевую бровь. Лицо осунувшееся и бледное, с жидкой бородёнкой без усов — но сейчас оно порозовело и посвежело. Побывавший в аду у шайтана мученик. Но не сломленный. Отчасти к нему вернулось и былое выражение, слегка надменное, с почти богемной поволокой, с понтом. Вновь оттаяла горделивая поза.
— Я у тебя там в комнате видел всякое музыкальное оборудование. Синтезатор, вертушки. Микрофон профессиональный. Делаешь музыку до сих пор?
— Ай! Да кому нужна эта музыка? Так. Балуюсь по старой привычке иногда. Никак не могу оставить уже в прошлом, — отмахивался шутливо Турхан. — Живой поэт и музыкант никому не нужен, не покупают его. Пока ты живой, ты просто ещё один придурок из толпы. Вот когда помру, то сразу начнут покупать, вот увидишь! Все будут хвастаться, что меня знали лично. Будут расхватывать даже предметы, которых я касался! Приговаривая: «О-о-о, вот на этом столе он тексты сочинял, вот на этом микрофоне записывал! А вот пуговица с его штанов, даю миллион за неё!» А пока ты живой, ты не нужен. Никто и одного бакса не подкинет.
— Хах! Это точно!
Затем они пили чай, из невесть откуда обнаружившихся в шкафу фарфоровых чашек. Установилась долгая-предолгая пауза, впрочем, совсем не тяготившая обоих, а скорее придававшая глубины моменту. Чувство старой проверенной годами дружбы и всепонимающего человека рядом окончательно восстановилось между ними.
— И Муха тоже здесь, значит… Ну, хорошо, — наконец блаженно промолвил Шамиль.
— Да, я его видел не так давно. Только он не тут сидел, а где-то в Европе, но вернулся в Россию, — Турхан трогательно и даже комично доливал им обоим из глиняного чайника своими большими ручищами, созданными Творцом явно не для посудки и чайной церемонии. — Нууу, судя по тому, что он рассказывал, там другие условия были, совсем не как у тебя.
— На нарах ничего нет особенно страшного, брат, если только не словишь измену сразу, не начнёшь рассказывать о себе лишнего, тупить. Если не сотрудничаешь с мусорами, не вымачиваешь заднюю. Но и не пытаешься шатать кутузку изнутри, не блатуешь, тоже бесполезно. Хотя там сейчас блатовать и не получится — все зоны красные, как кровь коммуниста. Сидишь себе и сидишь ровно. Только деградируешь, здоровье и время теряешь. Ну и ещё что тяжело: постоянный нервяк, невозможно расслабиться, даже если ничего не происходит, постоянно ожидаешь подлянки от администрации, не отпускает тебя ни на миг. И так месяц за месяцем зазря проходят…
Шамиль погрустнел на минуту, поиграл губами в задумчивости, глядя в пол, грея руки о чашку, но собрался с духом и включил свой старинный игривый тон:
— Сейчас будет номер! — он отставил чашку, резво пошёл к своим вещам, стал рыться и извлёк оттуда некую бумажку. — Смотри, справка об освобождении!
И не дождавшись даже уточняющих расспросов, Шамиль взял зажигалку и поджёг бумагу снизу. Убедился, что пламя охватило её, бросил в раковину.
— Ох, ты ж khara!!! А как ты без справки?!? — выругался и искренне поразился фокусу Турхан.
— Ай! Не хочу ничего из тюрьмы тащить! Грязь это! Проживу как-нибудь.
Вот такой он и был всегда. Шамиль. Теперь его можно было окончательно узнать. Он восстанавливался в памяти как личность прямо на глазах. Они заворожённо смотрели на тлеющие останки пенитенциарного документа и помолчали каждый о своём.
— Я слышал, тебе погоняло дали. Шериф. Крутое. Звучит, — затем сказал Шамиль.
— Да, Шериф. Это от арабского «честный». Старшие такое дали, — притворно-скромно ответил Турхан, но затейливо прищурился, так как прозвище ему самому очень нравилось.
— Честный Шериф… Тебе идёт! Ты именно такой, брат. Ты знаешь закон! Доставай свой револьвер, шериф. Этот город погряз в несправедливости и безбожии, — Шамиль широко улыбнулся.
Турхан заметил, что у нашего мученика, а когда-то даже и красавчика — не достаёт и зубов теперь, а оставшиеся выглядят не очень. Настроение сразу ухудшилось, открылись старые политические раны, проснулись и завертелись извечные озлобленные мыслишки. Чёртов режим, чёртово государство! Воры и убийцы признали нас виновными! Решили наказать! Это не мы, а они виновны перед нами! И мы должны отомстить: за наши покалеченные судьбы, за погубленную молодость, за унижения от толстобрюхих полицейских, за ложь чинуш, за вечную нищету, за дырявые кроссовки. Отомстить врагам рода людского! И даже неважно кому лично. Там нет непричастных. Сжечь всё, спалить огнём неугасимым. Как эту справку! Верно!
Тюремную одежду Шамиля они тоже порывались предать огню. Но разумно заключили, что сделать это и в квартире, и вообще в городе будет весьма проблематично, не привлекая внимания. Решено было завязать одежду тугим узлом и выбросить, предварительно облив уксусом, кетчупом и всем найденным в доме — чтобы даже случайный нищий побрезговал взять её себе в мусоре. Это принесло бы тому бродяге лишь неудачи и казематные бедствия.