В военкомате в тот момент был посетитель — товарищ Орлов, какой–то высокий чин в шляпе. Увидев твоего отца, он сразу им заинтересовался. Спросил военкома, кто это такой. Тот ответил, что это Матвей Сомов, фронтовик, инвалид, недавно уволенный со сплава леса. Орлов прищурился, покрутил усы и сказал:
— Такой человек мне нужен.
Так отец и начал новую работу.
Я смотрю на родственника. Дядя Витя всегда был прямолинейным, и судя по всему, отец его уважал и прислушивался к нему.
Что–то недосказанное повисло в воздухе.
Виктор опускает глаза, медлит, будто не хочет продолжать.
— Дальше, — он говорит тише, чем обычно. — Дальше твой отец стал работать в органах.
Эти слова словно молотом бьют меня по голове.
В органах?
Вот почему никто не говорил мне об этом раньше.
— В органах? — переспрашиваю.
— Да, Макар. В органах. Семья об этом молчала, и правильно делала. Это не та работа, о которой можно болтать.
В голове всё перемешивается.
Мой отец, который всегда казался мне героем фронта и обычным советским человеком, оказывается, был связан с чем–то гораздо большим.
Получается об этом знают те люди, которые сейчас преследуют меня?
Которые хотят завербовать к себе.
Но кто эти люди? Чувствую, что они с другой стороны баррикад.
А значит, будут и с этой. Кто еще? От кого еще придется отбиваться. Да, все усложняется. И надо выкарабкиваться самому.
Информация накатывает на меня волной.
Кто этот Орлов?
Чем занимался мой отец?
И почему я узнаю об этом последним.
— Кем был этот Орлов? — смотрю исподлобья.
Дядя Витя долго молчит, не отвечает. Наконец встряхивает головой.
— Вся семья рада, что на тебе закончится эта опасная стезя, — задумчиво говорит он. — Ты же в журналисты идешь?
Эх, дядя! Как же ты ошибаешься.
Дядя уезжает, а мы ложимся спать. Долго не сплю, ворочаюсь. Вспоминаю сегодняшний разговор с родственником.
Думаю — о роковой цифре — пятьдесят. Для меня, для моего отца.
Ему было всего пятьдесят. Как–то странно думать об этом — пятьдесят лет и всё, вот так раз — инсульт.
Командировка, сказали, но это неважно. Отец, конечно, всегда был на передовой, где бы ни оказался — на фронте, потом в органах, на «ответственной работе».
— Ну как же так? — думаю вслух, будто кто–то рядом может мне ответить.
Слова дяди всплывают в моем сознании:
— Пятьдесят лет — не срок для такого человека. Он ведь всегда был крепким, никогда не жаловался, даже когда его ранило, контузило. А тут вот так, сразу, и всё.
В тот день, когда я узнал, что твоего отца не стало, во мне будто что–то оборвалось. С одной стороны — ну, все когда–то умирают, жизнь такая. С другой — твой отец был таким, кого не сломает никакая буря, никакая война.
А тут — инсульт, без предупреждения.
Поднимаюсь с кровати, иду к окну. На улице всё привычно. Ночной город. Тысяча девятьсот семьдесят шестой год.
Это как будто фон для всей моей жизни.
Но где–то там был отец. Он не вписывался в неё, как будто был вырезан из другого материала, из какого–то яркого металла, который никто не мог затмить.
Пятьдесят лет.
Я тоже умер в пятьдесят — помню это чувство.
Боль в груди, потом пустота, и вот я снова здесь, в этой жизни. Уже не первый раз думаю: что же это за фокус такой? Время идёт, а я всё здесь, в том же месте, как будто ничего не изменилось.
СССР — не самая плохая эпоха, конечно, но есть что–то странное в том, что я снова здесь, в теле молодого парня.
Матери досталась сложная судьба. А кому в эту пору досталась легкая.
Жена непростого человека. Отец четыре года был на фронте, ранения, командировки.
Но зато ее берег брат — дядя Витя.
Он был как ангел–хранитель. Если отец бросался грудью на амбразуру, то Витя всегда стоял за его спиной и следил, чтобы хоть кто–то из них вернулся живым.
Дядя Витя, вот кто всегда знал, как всё провернуть с умом. Если отец был героем с автоматом, то Витя — героем с головой.
Он рассказывал, как в свои пятьдесят сам чуть не отправился вслед за моим отцом.
— Поймал я опасного преступника. А этот, гад, воткнул нож в спину и живот. Три месяца валялся по госпиталям, но никому ничего не сказал. Особенно твоей маме.
— Как ты выжил, дядя Витя? — спрашиваю, глядя на него, какой он весь подтянутый, как всегда, будто ничего и не было.
— Да так, — отвечает он, ухмыляясь, — просто не хотел вас всех тут одних оставить.
Задумчиво смотрит на меня. Прищуривается.
— Нет, конечно, если честно, то в момент удара ножом понял, как это — умирать. Медленно, больно и совсем не героически.