— Вы убили даже священника?
— Инверийского священника, — поправил его караульный и снова дёрнул рукой. — Ты думаешь, эти свиньи инверийцы молиться правильно умеют? Ну а ты сам? Ты умеешь молиться, вырь?
— Иногда приходится.
— Счастливый, значит, раз «иногда».
Прохор закончил кашлять и сплюнул мокроту.
— Я с ним пойду. В молельню эту прогнившую. Ромашка там один не сдюжит. Да и я уже… на ладан дышу. Устал. Ежели обо мне спросят…
— Нужен ты кому, как летошний снег, — караульный дёрнулся. — Иди-иди, Ромашка твой тебя уже заждался.
***
«Тень», устав выслушивать их болтовню, заползла под козырь крыши. Исчезла из вида. Мизгирь знал — ненадолго.
Мизгирь присел и принялся рыться в вещах, что он нёс в котомке. Прохор встал фертом, с подозрением заглядывая ему через плечо.
— Чего ты там копаешься? Кудесничать вздумал?
— Это всего лишь тряпьё, пропитанное воском, — Мизгирь принялся завязывать себе на шею кусок ткани. — С ним куда безопасней, — с этими словами он натянул тканевую маску себе на нос, закрывая нижнюю часть лица.
Прохор многозначительно шевельнул бровями.
— Не верю я, что тряпка на лицо поможет. Лучше зови чертей своих или с кем ты там якшаешься.
Мизгирь не ответил, туго затягивая завязки на перчатках.
Они разверзли ворота. Из притвора церкви потянуло гнилью.
— «А вот и священник, стало быть», — вновь появившаяся «тень» вползла в церковь по потолку.
Уголок губ Мизгиря неприятно дрогнул.
В конце притвора, в темноте, висела мёртвая фигура священника.
Мизгирь зашёл первым. Миновал пустой притвор и остановился у входа в срединную часть церкви, возле повешенного тела священника. Выждал, когда глаза привыкнут к темноте. Света из крохотных окон едва хватало, чтобы различать предметы и расстояние. Воздух в глубине — невыносимо затхло-тяжёлый, — залился в горло.
— Дядька, ты?..
Мизгирь сделал шаг назад, опустил взгляд и увидел обескровленное лицо. У стены, под фреской, изображающей вестника Благой Веры, лежал парень лет пятнадцати. Стоило парню шевельнуться, как с ран его взлетели мухи.
— Ромашка, дурачьё! — Прохор сел возле племянника, закашлял. — Да как они посмели, черти поганые? За что тебя сюда посадили?..
Крылатый вестник Благой Веры, изображённый над их головой в виде безбородого юноши, держал в руках яшмовое зеркало. Его крупные глаза скорбно смотрели на Ромашку сверху вниз со стены.
— А тебя, дядь? — печально пролепетал парень. — Теперь нас вдвоём проклятье сгубит. Точно тебе говорю. Оно ведь от воеводы пошло. А он…
— Ты погоди. Погоди, бестолочь, — Прохор огладил племянника по кучерявому лбу. — Быть может, не досталось тебе проклятья-то. Дня не прошло, как ты здесь очутился.
— Так уж поздно, дядь, — паренёк протянул что-то на ладони. — У меня зубы выпадают.
— Чего тянешь время? — Прохор гневливо уставился на Мизгиря. — Давай же, треклятый. Приступай! Вылечивай парня. Или наврали нам те купцы про тебя, якобы ты кудесничать обучен?
Мизгирь ухмыльнулся. Ухмылка часто появлялась на его лице в моменты, когда ничего весёлого не происходило. Однако контролю ухмылка не поддавалась. Наоборот. Каждый раз ухмыляясь подобным образом, Мизгирь начинал злиться.
Купцы не наврали. Те самые купцы, сдавшие его старшине отряда. Видать в благодарность за то, что он вылечил купеческого служку от укуса змеи.
Однако это уже оставалось в прошлом и значения не имело.
— Приказ был ясен, — Мизгирь старался говорить ровно, подавляя вспышку ярости. — Снять проклятье — с воеводы, сына боярского. Я, по-твоему, должен тратить силы и время на каждого ободранца?
Мизгирь обманывал. Он так, разумеется, не считал. Или считал наполовину. Потому что он был лекарем, целителем. А долг каждого лекаря — прийти на помощь любому нуждающемуся, независимо от его происхождения или личных убеждений.
— Но как же мой племянник? — Прохор ошеломлённо глядел на него снизу вверх. — Он ведь заразился последним. Быть может, у него хватит сил выбраться из этого дерьма. Неужто наплюёшь так запросто? Правду ведь говорят, что у выря заместо сердца — водоверть. От человечности ни следа, ни памяти не осталось!