Он увидел человека, тонущего в собственном бессилье.
«Я выглядел в точности таким… Нет. Я и сейчас выгляжу, как он», — с похолодевшим сердцем подумал Виктор, устало опуская нож.
— Плевать я хотел, что ты глуп до святости, — Виктор оттолкнул от себя послушника. — Но не смей говорить о моём отце.
Родион часто заморгал, приходя в себя. Затем тряхнул головой, громко притопнул каблуком:
— Гнусный иноземец! — кривясь от злости, плюнул послушник.
Виктор не смог сдержать кощунственной ухмылки, поэтому отвернулся. Принялся полоскать лезвие ножа в запасной кадке, затем — руки.
Листья мыльнянки сильно сушили кожу. Руки Виктора успели потрескаться и покраснеть от частого намыливания. Но он продолжил полоскать их в ледяной воде — яростно, раз за разом.
— А ну, цыц! — рассердился чернобородый, отвешивая послушнику увесистый подзатыльник.
В монастырь привозили новых раненых. Монахи делали всё возможное, но умений их было недостаточно — всё чаще им приходилось зачитывать над умершими молитвы. Виктор и ещё один подлекарь, орудовавший в соседней вырытой в холме пещере, едва поспевали вскрывать, резать, зашивать и вытягивать.
Когда послушник исчез в царящей вокруг суматохе, чернобородый Назар смерил Виктора долгим угрюмым взглядом. Виктор ожидал услышать наставляющую проповедь, но вместо этого монах протянул деревянный стаканец с колпаком.
— Возьми. Употреби для себя, лекарь Гросс. Тебе это нужно.
Виктор не без удивления принял стаканец, раскрыл со щелчком. Увидел крохотные скатыши — мох. Принюхался. Запах оказался донельзя отвратительным, благодаря чему Виктор догадался сразу, что именно попало ему в руки.
— Что это? — он не смог скрыть своей растерянности. — Неужто… бесовская травка?
— Строго в лечебных целях, — Назар опалил себя, а затем и Виктора знаменьем Благой веры. — Под присмотром Подателя, господа нашего.
Подкрался трегубый Федка, одной рукой держа пустое ведёрко. Несмотря на усталость, любопытство брало над мальчишкой верх.
— Отче, разреши и мне… — Федка заговорщицки понизил голос. — Испробовать?
Назар сделал вид, что не услышал.
Виктор положил скатыш мха себе под язык. Скривился, ощутив во рту вкус грязи.
— Тебе ещё не исполнилось и двадцати, — тон Назара оставался тихим и вкрадчивым, но Виктору показалось, в нём успела прожечься искра жалости. — Ты слишком молод для всего, что свалилось тебе на плечи.
Виктор вытер край глаза. Бесовская травка или «лишенник», как называли этот мох на юге, начинала действовать стремительно. Головокружение постепенно нарастало.
— Мне почти исполнилось… — он сглотнул обильную слюну. — Семнадцать. Я уже достаточно опытен.
— Семнадцать, — вторил монах в задумчивости. — Возраст царя Александра Борисовича, взошедшего на престол этой осенью. Однако всё же возраст слишком юный.
Виктор сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться. Но нервное возбуждение его возрастало, и даже бесовская травка не могла унять дрожи.
В мыслях грянул голос из прошлого. Шутливый тон, лишённый жалости: «Погибни, друже. Погибни за царя своего».
При одном только воспоминании о том роковом дне всё внутри Виктора сжалось и замерло, словно над ним занесли топор.
Смурый монах продолжал свою речь. Голос его помог вернуться Виктору в настоящее.
— О том, что случилось с твоим отцом, царским лекарем Андором Гроссом, мне известно. Слухи разносятся быстро. Позволь мне выразить своё сожаление. Я непременно помолюсь за его душу, когда эта битва закончится.
— Тебя это не касается, — чересчур резко ответил Виктор, потому добавил, смягчив: — Или ты забыл, отче, что есть грехи, которые отмаливать запрещено?
Виктор нагнулся возле следующего раненого, лежащего на ватнике, разостланном поверх соломы. Простой ополченец, крестьянин с переломом ноги в полуобморочном состоянии.
— Кость раздроблена, — упреждая ответ монаха, быстро заговорил Виктор. — Усекать по сустав. Федка, подставь лохань. Сапоги и без того скользят. И будь готов держать отнимаемую часть.