По крайней мере до тех пор, пока они не ступили на эти болота.
Караульный с бугристым лицом смерил Мизгиря взглядом, в котором читалось бесконечное отвращение: «Тебя нам только тут не хватало, выродок».
— Ну и что это?
Один из двух служилых, высокий и тощий, кашлявший всю дорогу, вполголоса ответил:
— Отгадай с трёх раз, курья твоя башка.
В дыхании служилого отчётливо слышались свист и одышка. Мизгирь подозревал у него серьёзную болезнь лёгких. Однако вмешиваться не собирался и стоял молча, устало потирая кулаком глаз. Им вдруг овладело странное безразличие.
— Мать твою раз так! — караульный сплюнул через щель выбитого верхнего зуба и злодейски усмехнулся. — Скорей уж вестники Благой Веры подхватят меня на своих крыльях и вознесут к небу, чем я стану твои загадки разгадывать. Говори яснее, Прохор.
Служивый, которого караульный назвал Прохором, снова кашлянул.
— Сдался ты вестникам, как прошлогодний снег.
— Ах, да! — караульный без весёлости хохотнул, странно дёрнулся. — Ты ведь ещё не слыхал, что с Ромашкой твоим случилось?
Мизгирь постарался сохранить безмятежный вид, но взгляд его теперь был прикован к караульному с бугристым лицом.
Рука караульного от пальцев до предплечья была обмотана тканым поясом. Вышивка на поясе указывала на приверженность его владельца к Благой вере. Мизгирь знал, что такой пояс олицетворял пуповину человека с Подателем, а также неразрывную связь со всеми молящимися ему в мире. Однако носить пояс на руке среди приверженцев Благой веры было не принято.
Прохор с трудом сдержал кашель, глаза его стали влажными.
— Что с моим племянником?
— Парню свинья задницу откусила. Эка напасть!
— Не шути так, Макарко.
Макарко снова дёрнулся, пожевал губу и сплюнул.
— Уж если кто и шутит, так это Податель. Надысь наткнулся Ромашка твой на свинью, что в болоте утопла. Хотел было достать. Не знаю, на кой чёрт. Свининки захотелось, стало быть. Ну а та и ринулась. Оттяпала идиоту ползада.
— Живой хоть? — участливо спросил третий служилый, пришедший вместе с Прохором.
Макарко дрыгнул ногой, отвечать не спешил. Прохор побледнел, вытер лоб.
— Ну, чего молчишь-то? — произнёс, сдерживая кашель. — Живой, спрашиваю?
— Живой, да вот только пока задницу ему штопали, разглядели… проклятье на нём, — половина лица Макарко сжалась в усмешке. — Потому отнесли к священнику.
Прохор отступил на шаг, мотнул головой.
— Как такое возможно? Будь трижды проклята эта дребь! Я оставлял парня в добром здравии нынешним утром. А ты мне тут болтаешь, дескать его успели сволочь в церковь на закланье?
Прохор схватился за свой кочедык на груди, висящий на кожном шнуре. Изогнутый металлический стержень блеснул вблизи бугристого носа Макарко.
— Да ты просто-напросто брешешь! Отвечай, сукин ты кот! Где мой племяш?
Макарко положил руку на обух топора, дёрнул плечом.
— Не балуй, Прохор, а то обижусь. А обида она не геморрой — ногтем не соскребёшь.
— Геморрой не соскребают, — отозвался неожиданно даже для самого себя Мизгирь. — Я бы не советовал… соскребать.
Прохор разразился приступом кашля, отступил. Макарко с сомненьем поглядел на Мизгиря.
— Ты ещё что за знаток тут такой выискался?
— Медикус, — Мизгирь поскрёб щетину на подбородке.
Он уже и не помнил, когда брился последний раз. Пустил бороду на самотёк и теперь чесался ежеминутно, как шелудивый пёс.
— Чего-чего?
— Медикус. Ну, это если по грамотному.
— Экий ты выискался, лешачина. Ну и как нам твоя грамотность поможет? Напишешь письмо царю-батюшке? Что, мол, отряд наш размазало, как говно на паперти?
Мизгирь пожал плечом.
— Если вам от этого станет легче, то напишу.
— И всё по вине этих гнойных партизан, чёрт бы их побрал, — караульный яростно осклабился, вновь дёрнул шеей. — Мы потратили весь день и ночь, чтобы всех тут сжечь. А собралось их в этой глуши немало. Следовало бросить всё и бежать. Теперь-то поздно.