Итак, это и подобное этому, возлюбленный мой сын, обретается в пустыне, о которой ты тоскуешь. И когда захочешь, возьми одного–двух из твоих братий и приезжайте.
Я, сказать по правде, эти дни ждал, что ты приедешь немного побезмолвствовать. К тому же, думал сказать тебе, чтобы ты пожил с нами в этой нашей келлии для того, чтобы иметь полное безмолвие. Но так как ты не приехал, то будем ждать тебя в другой раз, летом.
Для твоего исцеления поживи у нас немного этим летом. Поскольку отдых и безмолвие очень укрепляют двойственный состав человека. Как видишь, в эти худые годы ты был нам очень полезен. И для меня необходимо, чтобы ты жил, пока и я живу на этом свете. А когда умру, тогда, если хочешь, последуешь за мной, и мы вместе пойдем туда, где сладкий Иисус нас упокоит среди Своих вечных благ. Чтобы радоваться непрестанно с нашей сладкой Мамочкой, сладчайшим благоуханием для всякого дыхания христиан. Чтобы веселиться с ангелами и святыми.
Я не очень здоров. У меня эта глаукома, и я весь постоянно пухну, и на меня находит что‑то вроде обморока. Наверное, мне осталось недолго жить. Прошу Бога забрать меня, чтобы я получил успокоение. Я устал от этой жизни. Если умру, не забывай меня на твоей литургии. И я буду молиться о тебе там еще больше, если обрету большее безмолвие!
58 «Когда священник кадил…»
Мой благословенный и возлюбленный батюшка! Я уже давно не получал писем от тебя и от твоих духовных чад. Наша Пресвятая да покроет вас от всякого зла, от всякого навета сопротивного!
Сейчас приближается Великий пост, чтобы облегчить наши ум и тело. Итак, желаю, чтобы все мы прошли его здоровыми и по благодати Святого Бога достигли Святой Пасхи. Однако требуется больший подвиг и великое внимание.
В предыдущем письме, отправленном мною, я не объяснил тебе, какой смысл придал ощущению твоего духовного и мысленного присутствия, поэтому объясню сейчас.
Так как твое высокопреподобие в этот раз более, чем когда бы то ни было позаботилось о нас, чтобы с совершенной любовью доставить нам успокоение, а ум твой был, как ты пишешь, среди скал пустыни, то и твой образ непрестанно мысленно витал в моем уме с великой радостью и любовью.
И я вспомнил того священника или, лучше сказать, святого, которому было видение, когда кадил священник. И одни сидели в стасидиях, а он их не кадил, другие отсутствовали, трудясь на послушании, — и он кадил пустые стасидии, так как ум их был в церкви; а других, ум которых парил в миру, там не было.
Однажды нечто подобное случилось и у меня с покойной Феодорой, когда она была жива, так что я чувствовал рядом с собой ее дыхание; и я был здесь, на Святой Горе, а она в миру.
59 «Поставим радостный пятый глас»
Мой дорогой батюшка, желаю, чтобы это мое письмо нашло тебя в полном здравии. Мы, с Богом Святым, умеренно здоровы.
Получили твое письмо и фотографию, которая меня очень растрогала. Я уже давно не получал твоих посланий, и это было как весть из иного мира. Мне так показалось и потому, что ты находишься столь далеко. Не знаю, как ты там оказался, но да не оставит тебя Бог. Да помянет Он твои труды новоначального, ревность твоего юношеского подвижничества и да прострет Свою милость и щедроты на твое покаяние.
Я никогда тебя не забывал и не вычеркивал тебя из богослужебного помянника. Ибо ты — мое дитя. И что бы ни сделало дитя, отец всегда болезнует, даже если оно огорчило его на одно мгновение.
Причина моего молчания, когда я тебе не писал, была следующая: так как ты меня понуждал исключить тебя из братии, а я не хотел этого сделать, желая, чтобы ты был святогорцем, — в конце концов, дабы не ослушаться, сделал это, как не несущий ответственности, поскольку ответственность взял на себя ты. И вот как плохо это для тебя кончилось. И в том же месяце ты попросил, чтобы я записал тебя снова. И ты настаивал, когда это было уже невозможно. Ибо суждено было вкрасться тысячам неправд. И я боялся отяготить свою душу. Поэтому я опечалился и прибег к молчанию, чтобы избежать бремени.
Однако теперь все это позади, и я всегда тебя вспоминаю, тебя люблю, о тебе болезную. Не забываю твоей доброты. Только когда что‑то приносит вред моей душе, не соглашаюсь. Ибо Бог намного выше человеческой любви.