Я снова представляю ее улыбку и чувствую толчок внизу своего тела, острый, как укус кромки поля. Боже, я хочу прижать ее к снежному забору, почувствовать смех, все еще застрявший у нее в горле.
В этом особенность адреналина. Он никогда не задерживается в ногах. Оно поднимается выше, горячее, ища, где бы сгореть.
Раньше он разлетался повсюду. Теперь он просто летит прямо к ней.
Каждый чертов раз.
***
Katharina
Есть что-то жутковатое в том, чтобы наблюдать, как мужчина побеждает, когда он уже ожидает этого.
Томас не ударил кулаком по воздуху. Он не зарычал и не запрокинул голову.
Он перешел черту, как будто только что закончил длинное предложение на языке, понятном лишь нескольким людям.
И я это понял.
Но я здесь, чтобы работать, а не любоваться видом.
Победа означает хаос: вырезки из прессы, спонсорский контент, перетасованные временные рамки. Мой телефон жужжит без остановки, а в голове крутятся черновики заголовков.
- ЗВЕ хочет попасть в зону финиша через пятнадцать минут.
"Где главная цитата?"
Я отвечаю на все. Разложите инструкции по папкам. Отправьте сообщение Бреннеру. Напомните Нико, чтобы он прекратил фотографировать каждый отточенный снимок команды. Благодаря ему половина инспекционных фотографий бесполезна.
Только позже, в холле отеля, я наконец позволяю себе вздохнуть.
Именно тогда Феликс из ZWE Energy находит меня.
"Ты отлично справляешься с ребятами в этом году", - говорит он, помешивая что-то оранжевое в своем стакане. "Они все такие... сосредоточенные".
Улыбнись. Кивни.
"Я и не подозревал, что таким молодым людям дают роли связистов. Смелый выбор".
Еще одна улыбка. На этот раз более натянутая.
- Ты, должно быть, уже привык очаровывать их. Особенно этого парня, Томаса. Он слушает, когда ты говоришь.
Мой тон остается нейтральным. - Он слушает, потому что он профессионал.
Феликс слегка наклоняется. Слишком уверенно, слишком много одеколона. "Должно быть, трудно сохранять строгий профессионализм в туре. Или вы устанавливаете свои собственные правила?"
Я верчу планшет в руках. - Извините, мне нужно уточнить расписание прессы.
"Конечно". Он ухмыляется. "Забронируй время, как все остальные, верно? Но я чувствую, что заслуживаю особого отношения, учитывая, кого я представляю".
Я поворачиваю планшет в сторону коридора, уже планируя линию выхода, когда кто-то легонько касается моего плеча.
Томас.
Спокойствие. Повседневная обувь. Без усилий.
- Привет, - говорит он, не сводя с меня глаз, непринужденным тоном. - Бреннер спрашивает об утреннем расписании. Кэт, есть минутка?
Я не отвечаю. Просто киваю и позволяю ему увести меня из этого момента.
Когда мы уходим, Феликс кричит нам вслед: "Думаю, в следующий раз мне придется записаться заранее!"
Томас не оглядывается. - Вот именно, - говорит он.
Мы проходим мимо столов для микширования и проскальзываем в коридор рядом с лестничной клеткой.
Наконец-то наступила тишина. Только низкий гул далеких голосов и мягкий стук покрытых ковром шагов.
Я выдыхаю. Не резко, ровно настолько, чтобы мои легкие соприкоснулись с позвоночником.
Томас идет рядом со мной, как будто мы делали это уже сотню раз. Тот же темп, тот же ритм. Он не давит. Не шути.
Я останавливаюсь у дальних окон, где горные вершины слабо светятся в лучах послеполуденного солнца.
Он ждет, отставая на полшага.
Я не сразу отворачиваюсь.
Тогда я так и делаю.
Руки скрещены на груди. Ровный голос.
- Тебе не обязательно было вмешиваться.
- Я знаю.
- У меня все было под контролем.
- Ты всегда так делаешь.
Последовавшее за этим молчание кажется почти искренним.
Поэтому я спрашиваю: "Тогда почему?"
Он пожимает плечами. - Ты выглядела так, будто тебе не следовало этого делать.
Я изучаю его. Он не ухмыляется. Не смягчается. Просто держись. Ничего не ожидая.
- Вполне справедливо, - говорю я.
Затем тише: "Спасибо".
Он кивает. - Не превращай это в привычку.
Это заставляет уголок моего рта дернуться, прежде чем я успеваю это остановить. Едва заметно.
“ Ты все еще должен мне встречу, - говорю я. - Не по сценарию.
“Назови время”, - говорит он низким голосом. Затем, после паузы: “Пора ложиться спать”.
Мой пульс учащается. Он точно знает, что делает.
Я качаю головой, выдавив сухую улыбку. - Не тот сценарий.
И я ухожу, прежде чем он поймет, как сильно я хотела остаться.
Позже тем же вечером я подсунула ему под дверь записку, оторванную от края старого телефонного листка.
Спасибо. Не берите это в привычку.
Затем я поворачиваюсь и ухожу.
Все еще не уверен, чем я ему обязан.
Все еще не уверен, чего я боюсь.
Я уже на полпути по коридору, когда слышу, как позади меня тихо открывается дверь.
Я не останавливаюсь. Но сбавляю скорость.
Через несколько шагов он догоняет. Не спеши. Ничего не говори. Просто идет рядом со мной, как будто мы читаем одну и ту же книгу. Даже если мы еще не пришли к единому мнению.
В коридоре тихо. Снаружи тихо падает снег. Кажется, что мир затаил дыхание.
Мы одни, по-настоящему одни, впервые после Хинтертукса.
Я восстанавливаю дыхание. Любое движение сейчас может быть неправильно истолковано как приглашение, потому что, честно говоря, мое тело пригласило бы его без разрешения моего мозга.
Мне неприятно, что он, вероятно, знает это.
И мне нравится, что он не давит.
Мы не смотрим друг на друга. Пока нет.
В дальнем конце коридора я останавливаюсь. Прислоняюсь к холодному стеклу. Руки свободно падают мне на грудь.
Он тоже останавливается. Отступает на полшага назад.
Я смотрю на него. Он смотрит на снег.
Огни и отдаленный писк снегоуборочных машин, ползущих по склону. Как колония прилежных муравьев в горном муравейнике.
Мне нужно нарушить молчание, поэтому я вхожу в роль, которая кажется мне самой безопасной: журналиста.
“Что ты на самом деле здесь делаешь?”
Он не вздрагивает. Он точно знает, о чем я спрашиваю. Он умнее, чем когда-либо притворялся.
“Выигрывает гонки”, - говорит он. Затем, бросив взгляд слишком близко: “И пытаюсь не разозлить тебя”.
Я выдохнула. Почти рассмеялась.
Итак, вместо того, чтобы помогать мне выполнять мою работу и формировать его историю, он флиртует. Очень профессионально.
- Ты не очень-то стараешься, - говорю я. - Ты обещал мне кое-что, что я мог бы использовать, помнишь?
Он пожимает плечами. - Я медленно учусь.
Еще одна пауза.
Я должен уйти. Этот момент ничему не помогает.
Потому что его глаза не отрываются от моих, пристальные, как будто я - единственное, что удерживает его на месте. Потому что уголок его рта почти растягивается в усмешке, как будто он вызывает меня на спарринг. Потому что воздух между нами кажется разреженным, заряженным — таким разреженным, что я могу чувствовать его жар даже без прикосновения. Мои пальцы предательски чешутся, словно хотят сократить дистанцию.
Он слегка сдвигается, как будто собирается подойти ближе. Его рука сгибается вдоль тела, вены выступают, затем сжимается в кулак. Он сдерживает себя, я знаю это. И тот факт, что ему приходится сдерживаться, вызывает у меня горячую дрожь.
Сначала я моргаю и снова смотрю в окно. Снег падает, как помехи, размывая вершины в мягкую мешанину белого и теневого. Еще больше работы для прилежных снегоходов.
“ Ты зашел так далеко, - говорю я. - Нельзя же так медленно.
Он не отвечает. Просто наблюдает за мной, как люди наблюдают за лавинными заграждениями; любопытно, не для безопасности ли они там… или для галочки.
Я задерживаю его взгляд на секунду дольше, чем нужно. Мой пульс учащается. Горло сжимается. Его челюсть сдвигается, зубы задевают нижнюю губу, как будто он не дает вырваться словам или чему-то еще.