- У тебя есть мне подарок? - спрашивает она. - Томас, это смущает. У меня ничего нет для тебя.
- Э, это просто глупость. Не волнуйся.
Она открывает посылку... и широко раскрытыми глазами смотрит на подписанный плакат.
- Я все еще твой должник, верно?
- Что ж, Томас,… спасибо тебе.
- Но это настоящая вещь, - говорю я, протягивая ей маленький бархатный мешочек.
Внутри - изящные серебряные серьги в форме бокалов для вина. Я заметил их у стойки администратора в Бивер-Крик.
Они были просто такими... ее.
- Спасибо, - выдыхает она. И на мгновение, клянусь, она думает о том, чтобы поцеловать меня.
Потом меняет свое решение.
Очень жаль.
Может быть, в следующий раз.
- Счастливого Рождества, Томас, - говорит она.
И тогда мы совершаем самую нелепую вещь во вселенной.
Мы пожимаем друг другу руки.
Когда я сажусь в фургон, направляющийся в мою родную деревню недалеко от Китцбюэля, я бросаю взгляд на другой фургон, ее, направляющийся в сторону Инсбрука с Лукасом и несколькими техниками.
Я вздыхаю.
Я уже скучаю по ней.
Затем мой телефон жужжит.
Кэт: "У меня действительно есть кое-что для тебя".
Я ухмыляюсь и сразу же понимаю, что печатать.
Я: "Наконец-то, несколько грязных картинок?"
Долгая пауза.
Слишком долго.
Наверное, я это заслужил.
Затем она присылает фотографию.
Это снимок из старой газеты.
Выцветший шрифт. Классический макет начала 2010-х годов.
Salzburger Nachrichten, Sport section.
Дата: 28 декабря 2014 г.
Мне было двенадцать.
Вот фотография Антона Фукса, одного из великих.
Two-time Kitzbühel winner. Олимпийский чемпион. Национальная икона.
Он завершил карьеру как раз перед моим выступлением в Кубке Европы.
Заголовок гласит:
"Будущее Австрии на лыжах: Фукс размышляет о наследии и надеждах".
Я прокручиваю до выделенной цитаты.
Мой взгляд останавливается. В груди все сжимается.
"Есть несколько имен, которые вам стоит запомнить. Нация в надежных руках. Среди юниоров есть настоящие таланты — например, молодой Томас Керн из Китцбюэля. У этого парня есть чутье. Он прислушивается к снегу.
Я пристально смотрю на это.
Я никогда в жизни не видел этой статьи.
Я сажусь в фургоне прямее. Остальные парни смеются над какой-то глупостью сзади, но в моей голове все стихает.
Я: "Где, черт возьми, ты это нашел?"
Тут же появляются ее набранные точки.
Кэт: "Архивы. Региональное печатное издание. Рождественская неделя 2014 года. Всегда пожалуйста.
Я качаю головой, ухмыляясь, как полный идиот.
Я: "Это... нереально. Я однажды пожал ему руку. Вот и все. Я даже не знала, что ему известно мое имя.
Кэт: "Да. И он помнит, как наблюдал за тобой в юности. Он гордый, сказал мне, что заметил тебя раньше всех.
Пауза.
Точки. Тогда:
Кэт: "Я договорилась о совместном интервью для ORF. Ты и Фукс. Январь. Они будут ссылаться на статью".
У меня отвисает челюсть.
Я отвечаю не сразу. Я даже не знаю как.
Затем она пишет снова, уже легче:
Кэт: "Счастливого Рождества, Томас".
Наконец я отвечаю:
Я: "Это лучший рождественский подарок, который я когда-либо получал. И не только потому, что он мой герой".
Удар.
Я: "У тебя это страшно хорошо получается".
Кэт: "Я знаю".
Я: "Ты воспользуешься всем этим, не так ли? Наследие, слезы, мечты моего детства".
Кэт: "Конечно. В этом и заключается работа".
Я: "И у тебя это блестяще получается".
Пауза.
Затем я пишу:
Я: "Но все равно хочу грязные картинки".
Три точки.
Потом ничего.
Затем она присылает фотографию.
Скриншот расписания работы студии ORF.
Четверг, 7 января, 14:00 — Запись прямого эфира: Керн и Фукс – Наследие на льду
Подпись:
- Увидимся там, суперзвезда.
Я ничего не могу с собой поделать. Я смеюсь.
Боже, я уже скучаю по ней.
И теперь я понятия не имею, хочу ли я, чтобы гонки в Бормио проходили быстро —
— или не будет вообще.
***
Зальцбург, Австрия, 24 декабря
Katharina
В гостиной пахнет мускатным орехом и чем-то слегка жареным. Наверное, последняя порция ванильного Чипси или чего там еще мой младший брат пробовал печь. В углу скромно светится рождественская елка, мягко мерцают настоящие свечи. Воск всегда тает слишком быстро, и кто-то скажет, что это пожароопасно. Но мы по-прежнему делаем это каждый год. Некоторые традиции слишком священны, чтобы их исправлять.
Мама накладывает последние штрихи на обеденный стол — карпа, картофельный салат, теплый яблочный компот. Классический спред "Хайлигер Абенд". Мой папа, в слегка обтягивающем шерстяном свитере, воспроизводит старый винил "Stille Nacht" как по маслу.
Это дом. По-своему точный, приглушенный, немного неуклюжий.
- Они позволили тебе оставить командную куртку? - спрашивает папа, откусывая салат, как будто это самый насущный вопрос о моей работе.
"Я его не крал", - отвечаю я. "Это часть пакета связи. Брендинг. Видимость".
Он кивает, явно недовольный.
- А лыжники?… они тебе что-нибудь рассказывают? Об установке, тактике, депиляции?
Я улыбаюсь в свою вилку. "Папа, я здесь не для того, чтобы помогать им выигрывать гонки. Я здесь для того, чтобы убедиться, что миру не все равно, когда они это делают ".
Он тихо присвистывает. - Все еще. Было бы неплохо узнать, какие лыжи Лукас тестирует перед Олимпиадой".
- Только не говори мне, что ты сейчас крадешь у меня дрели, - поддразниваю я.
"Я просто тренирую юниоров", - бормочет он, пожимая плечами, но в его глазах мелькает что-то задумчивое. "Не могу удержаться от желания оставаться начеку".
Я медленно киваю. - Ты проницателен. Им повезло, что у них есть ты.
Через стол моя мама спокойно наблюдает за перепалкой. Она всегда была скорее наблюдателем, чем участником, когда речь заходила о лыжах. Сегодня вечером на ней темно-зеленая блузка, а волосы стянуты сзади бархатной лентой. Элегантно. Мягко. Немного устал.
Когда мы были детьми, она работала неполный рабочий день в местной физиотерапевтической клинике. Сейчас она в основном работает волонтером и организует общественные акции. Тихие дела. Она никогда не жалуется на то, от чего отказалась, но я помню зиму, когда мне исполнилось двенадцать, и она вообще перестала принимать новых клиентов. Папа только что подписал контракт с национальной альпийской командой, и график поездок был безжалостным.
Мы открывали подарки без него. Ужинали без него. Зажигали свечи, пели песни. Он появлялся за день до Рождества и исчезал через несколько дней после него. И, возможно, это все, что мы видели от него за всю зиму.
И она всегда говорила: "Не волнуйся, папа тоже участвует в гонках. Это его Рождество".
Сейчас я смотрю на нее, убирающую тарелки и напевающую кокетливую песенку. Ее глаза встречаются с моими, и она улыбается, мягко, понимающе. Интересно, что она видит в моих.
Она снова садится, убирая прядь волос за ухо. - Итак. Этот мальчик Томас. Он ведь самый быстрый, верно?
Я слегка подавляюсь глотком вина. - Они все быстрые.
- Но он всегда на постерах. И в твоих цитатах.
Я смотрю вниз. - Он... тот, кто выигрывает чаще всего. Так что да, плакаты. И собеседования. Это часть работы".
Мама наклоняет голову. - Он кажется... напряженным.
- Это одно слово, - говорю я, стараясь говорить непринужденно. - Сосредоточенный. Обученный работе с прессой. Но настоящий, через мгновения.