Плесов высунулся из-за матраца, поставленного на попа. Перепуганный, точно хомяк в пылесосе. Статный, в меру мускулистый, прилизанный гелем крашенный блондин с ямочкой на подбородке. Гопник-фашист-метросексуал. Из него торчала отвертка.
— Отчество? — спросил полицейских Тризны.
— Сергеич. А? Его? — Короткий подвис. — Эээ… Валентиныч!
— Что случилось, Роман Валентинович? — Федя принялся перекатывать пятирублевую по фалангам пальцев. Нехитрый фокус для концентрации внимания пациентов-детей.
Безумный взгляд г-на Плесова метался от бородки психотерапевта к бегающей монеточке. Двойственность его личности — «зверь»/ «агрессор» и «жертва»/ «виктим» — мешала ему реагировать однозначно. Роману Валентиновичу хотелось искалечить Федора Михайловича. И молить его о помощи.
— Ты кто?
— Доктор.
— Петрович, он кто?
— Доктор, кто. — Финк вновь курил.
Теодор ухмыльнулся.
— Нахер мне лепила? Я так и так сдохну! — Плесов ударил матрац. — Че зырите? Да, проебался. Все проебал. Все…
— Сделать вам укол? Вы заснете, — предложил ФМ.
— Засну? — Роман Валентинович втянул воздух через сжатые зубы. — Я давно не спал. Пытался, а Глашка меня сцапала!
— Глашка?
Плесов указал на плакат с латиноамериканской «девушкой» лет тридцати пяти, висевший над раковиной.
— Теплая. Ласковая. Прижалась ко мне. Я больной, но я не допился! Явь и галлюны различаю.
— Сам в ляху отвертку всадил? — полюбопытствовал «Майор Том».
— И ты б всадил! Трамала в аптеке нема, мопед мой спиздили, вы ж его не ищете! — огрызнулся Роман Валентинович. — В облцентр мне никак! Я обезболился болью!
«Селфхарм. Аутоповреждение ради отвлечения от психологических либо физических страданий», — про себя цитировал учебник мистер Тризны. — «А это уже тема раздела для дисера: «Селфхарм реднеков». Массовая культура освещает муки среднего класса, элиты и меньшинств. Не гопников».
— Что конкретно вас испугало? Дама с плаката, ее действия?
— Она меня чуть не выжрала! — Плесов вздрогнул. — Обнимала, целовала, а я… задыхался! Как в болоте…
Майор отвел Феденьку в сторонку. Признался, что боится Плесова в обезьяннике запирать, окочурится еще. На полицейских повесят. Жестокое обращение, превышение должностных. Видя скептическую усмешку ФМ, ответил прямо: «Неугодный я. Беспартийный».
— Пусть лейтенант из города трамал привезет. У меня реланиум, слабенький. Для паллиативного, что для нас — валерьянка. Под трамалом парень успокоится. Вы сможете его допросить. Тут, дома. — Мистер Тризны изучал роковую Глашку. Милая она была. Уютная, как герань в кашпо из макраме. Или это чесалась его детская травма — привычка к пошлому?
— Он не опасен?
— Бессонница, галлюцинации, страхи. Он слишком дезориентирован и подавлен, угрозы он не представляет.
— Ну, и славненько. Я вас подброшу до поликлиники.
***
Хороший мастер, верующий, в храме челом бьет: о пятерках детям, здоровье родителям, терпении в эквиваленте золота, молчании — жене. А себе — о клиенте, который закажет уйму сложных, дорогих деталей.
Супер-клиент обычно появляется в момент максимальной неготовности мастера. Кара Божья!
Виски Волгина зажало в раскаленных тисках похмелья. Рот высох. На границе зрения вспыхивали фиолетовые круги и линии, пока румяный столичный гусь требовал выполнить непростую резьбу за два часа. И его деньги упускать было нельзя: у Лили, дочи, зуб разнылся, за коммуналку долгушку прислали — под сто косарей. Поэтому Василич, дрожа, вытачивал на сорокалетнем станке «инновационную» фигню.
Заходил Эдуард Хренов, бывший артист бывшей филармонии.
— Врачика тю-тю! С поликлиники! Финк арестовал! — наушничал он звучным баритоном. — Калерия Анатольевна говорит — наркоман. Что б он нам в мозгах нахуевертил?! — Хренов кашлянул. — Есть… лекарство?
— Дядь, блядь! Шкыньдзёхай адсюль! Не мешай!
— Хамло ты, Витя! Вся семья у вас деревенская, скажу, деревянная.
Слесарь замахнулся, культурный пенсионер удалился.
— Буратина картофельная!
***
Не стоит просиживать льняные штаны в обитом дерматином кресле, если сомневающихся в собственном психическом здравии нет-с. Богобоязненный отпустил Федора. До завтра.
Мистер Тризны прогулялся по единственной аллее Парка Победы. Съел уникальную береньзеньскую булку из сладкого хлеба ни с чем. Запечатлел на фото береньзеньский валун, о который в 1887 году споткнулась лошадь, запряженная в бричку изысканного поэта Иннокентия Анненского. Анненский пробыл в Береньзени три часа и написал утраченное стихотворение «Пердь святая».