Федя понял, что на чистом сарказме он здесь быстренько заработает обострение гастрита. Нужно расслабляться. Йога йогой (попробуй, мотивируй себя битый час на коврике пародировать животных), а с негативной рефлексией что делать?
Подвал, где продавали самогон, нашелся сразу. ФМ сталкером последовал от автобусной остановки «Панфиловцев двадцать. Универмаг» за мужчиной с щеками спаниеля и солоноватым ароматическим шлейфом. Мужчина оглядывался на Федора и прибавлял шаг.
В «пещеру», где горела «лампочка Ильича», заливая крохотное помещеньеце неярким «церковным» светом, несчастный вбежал.
— Маньяк! — Он вооружился шваброй и огрел бы ею психотерапевта, но у того имелся ценный опыт общения с буйными: швабру ФМ перехватил, волнения пресек.
— По сто грамм?
— Эдуард. — Проводник пожал Федору руку. — Актер. Драматург.
— Сочинитель, — кивнула девушка-продавщица. Та самая чудаковатая соседка, любительница Куло. — Тысячу восемь рублей и одиннадцать копеек должен! И я больше не верю, дядь Эдь, что у вас мошенники всю пенсию выклянчили и что ваша дочь лечится от нервной худобы!
— Анорексии, — подсказал Федя.
— Видала я вашу дочу. Она весит как три меня в мокрых шубах!
— Налейте товарищу. Я заплачу. — ФМ рассматривал акварельные рисунки: выразительные, абстрактные и довольно безобразные, они безуспешно маскировали грибок на стенах.
— Ваши? — спросил он «Лилу».
— Ну, мои.
Она поджала губы. В ее «живописи», в тревожной цветовой гамме, где превалировали оттенки бордового, в смещенной композиции и диспропорциональных фигурах с кричащими ртами, угадывались признаки дисфории и посттравматического стрессового расстройства.
— Какие художники вам нравятся?
Продавщица растерялась.
— Ну, я рисую, что мне нравится. — И добавила тихо, стыдливо, что не запоминает сложные иностранные имена.
— Глазунов! Творец! — Эдуард растягивал халявные сто грамм, как диабетик конфетку, как фотомодель котлетку. — Левитан. Айвазовский. А Малевичи с Пикассами — халтурщики и педерасты.
— Слушайте, вы обосновываете вашу вкусовую неприязнь к продукту — произведению — посредством уличения и приписывания изготовителям — авторам — очевидно ненавистной вам гомосексуальности. Что противоречит логике. Если я равнодушен к рэпу. — Федя подмигнул «Лилу». — Продукту. Это не значит, что его изготовители ковыряются в носу. Я ненавижу, когда ковыряются в носу. Но даже если некий рэпер ковыряется в носу, рэп «не мое» не поэтому!
— Сальвадор Дали. — Девушка, похоже, выяснила у интернета, кто рисовал жидкие часы. — Классный.
— Почему?
— Я могу на его картины залипнуть на час, два. Правда ваша, я малахольная. — Она вздохнула. — Мои одноклассницы замужем, детей родили, а я… На картинки пялюсь.
— Я сказал, что вы подвержены мерехлюндии. Печали.
— Да? Зря я вас хамом ругала тогда. — «Лилу», улыбаясь Федору, шлепнула «драматурга» мухобойкой по пальцам, тянущимся к прилепленному скотчем к прилавку «мерзавчику»-пятьдесятграммульке.
— Гамон!
Слово ворвалось в подвал прежде Волгина Виктора Васильевича. Отстал он ненамного. Был он бит и зол.
— Мозг отьебал! Тут коряво, подточи. Тут отполируй. Восемь часов я ему подтачивал! Па канцоўцы: не удовлетворяет качество работы. Выблядок! — ВВ проглотил серию стаканов. — Я ему ебнул. Он — мне. И пошел к Богобоязненному побои снимать. Финк теперь мне путевку оформит — рукавіцы шыць!
Автослесарь заметил Фёдора.
— Ты еще, Масква. Думаешь, я скотина тупая?!
ФМ поддержал зрительный контакт с ВВ.
— Я о вас вообще не думал. И я не из Москвы.
Слесарь сел на пол, спрятал лицо в ручищах и заплакал как ребенок. С подскуливаниями и водопадом слез и соплей.
— О Божа! Што я нарабіў? Бедная, бедная моя Эля! Божа, не вытягиваю я! — проорал он в грязный потолок вместо небес. — Разламываюсь! За что ты меня? Ее — за что?
Феденька (скрытно) записывал видео. Классическая алкогольная истерика! Образцово показательная! Пронаблюдать бы мужика до галлюцинаций и попытки самоликвидации. Для науки. Для диссертации.
***
Майор открыл на экране толстого смартфона за три тысячи рублей текст сказки про Джека и бобовый стебель. Jack and the Beanstalk. Он каждый день прочитывал по абзацу. Не ради переезда в Европу, кому он там сдался! Просто когда мужчине за сорок, секс медленно покидает его мысли, проклевываются вопросики.