Береньзеньских он знал наперечет. И даже предрекал кое-кому кончину. Крабынчуку, тут просто — чиновник, баран и ворюга. Озимой, директрисе школы: мужа сожрала, коллег затравила, учеников задолбала… стерва! И Плесову, шиномонтажнику. У него, шепчутся, печёнка из-под рубахи выпадает. Ну и фашист он, проклятый.
Пенсионеры не в счет. «Ритуал» остановился на главной площади Победы. Где кафе «Журавль», элитное! Бабкам с дедами не по карману.
«Шашлыком накормят. С лучком, помидоринами». — Мотивация побудила Витю встряхнуться. Омыть физиономию в луже под колонкой, застегнуть пиджавчик, поставить естественным жировым гелем челку Элвисом.
Импозантный мужчина образовался!
Пожевав елочки, он ринулся штурмовать пункт общепита.
— Не, не идешь, — молвил нерусский страж на входе в «Журавль».
— Дык мы с покойным…
— Не идешь.
Виктор Васильевич сплюнул около туфли охранника. Удар под дых его отрезвил. В самом деле, что он…
— Пусти, Таймураз, — велел усталый женский голос. — Нам водки не жалко.
Толчок Таймураза переместил Волгина в алое, мигающее пространство зала, где играла светомузыка. На подставке в центре находилось парадное фото Роберта Константиновича, хозяина лесопилки, перечеркнутое траурной лентой. Кругом стояли пластиковые веночки, дочки Роберта Константиновича количеством девяти штучек и постные береньзеньские рыла: Крабынчук, Озимая, Плесов. Настоятель церквушки Тутовкин со смазливеньким дьяконом и глава администрации с патриотической фамилией Рузский.
— Гамон… («кранты» — бел.) — У Виктора Васильевича от потрясения десница и шуйца задрожали студнем. — Робик, блин! Робушка!
Он вспомнил все сдутые контрольные, все работы на уроках черчения, выполненные усопшим когда-то, двадцать лет тому, за себя и за три четверти восьмого Б класса. И прослезился.
— Жыў дзеля іншых! Человечище!
Горе накрыло Волгина девятым валом. Он даже о напитках не помышлял. Гости огибали его, журналист газеты «Береньдень» Веня Невров, творческая личность, снимал: Стенька Разин! Емельян Пугачев! Только без бороды. Зато мордатый, красный и на коленях стоит, крестным знаменем осеняется. Фактура!
— А мы не сомневались, что папаня нас переживет. — Одна из Робертовных, бойкая самая, скомкала стаканчик и сковырнула туфли-шпильки. — От малокровия он помер! А куда дел ту, что насосал?
— Обналичил, — фыркнул Николай Тутовкин, он же отец Поликарп, известный среди местных грешников как чудо-юдо: полу поп, полу карп.
— А хоронили в спортивном, — сморщила подпиленный носик Озимая. — Что, костюма не нашли?
— Не нашли! — огрызнулась говорящая дочка, массируя отекшие лодыжки. — У вас вот туфли?
— Manolo Blahnik.
— А у меня за тыщу рублей!
— Господь мне свидетель, куркулек был Роб Константинович, — подтвердил Тутовкин. — Ох, куркулек! Я ему говорю: баня церкви нужна, чтобы сирым и убогим омываться, оздоравливаться.
— Ты спа просил, батюшка, — добродушно ухмыльнулся Рузский. — Сауну финскую, японскую эту…
— О-фуро, — кивнула О-зимая.
— Какая разница, что я просил? Он не дал! Церкви зажидил!
— Фамилия-то! — проснулся Крабынчук. — Жидовская! Недуйветер!
— Хохляцкая же, — возразил Плесов.
— Ты на Украину баллон не кати!
— На или в? И че за баллон? Хазовый?
— От ты, баребух песий!
Они сцепились, рыча, опрокидывая стулья. Веня фотографировал. Кадры получались сочные, не хуже, чем с боев североамериканских рестлеров. Алые капли крови, бесцветные пота и бесценные водки разлетались по залу. Рузский подбадривал своего зама Крабынчука, культработники — прилизанного блондинчика Плесова.
— По печёнке ему!
— Справа, справа, секи! Во имя отца, и сына, и ядреной матери!
Виктор Васильевич взял обоих нарушителей вечного покоя за шкиртосы и совокупил лбами. Охранник Таймураз не мешал. К шайтану петухов.
Волгину захотелось вернуться в поле. С холодненькой. Сервелата прихватить, кастрюльку пельмешей (скорбящие не оголодают). Лечь средь колосьев. Уставиться в бесконечность звездную. Кузнечикам подцырвикивать.
Кузнецы не пиздят.
Вдоль шеренги дочек, бережно прижимая к груди кастрюлю и аппетитно позвякивающий пакет, ВВ добрался до выхода. Гости мероприятия безмолвствовали. Двое без сознания, остальные в телефонах.
Снаружи наступила ночь. Сладкая. Жаркая. Мокрая. Гудели береньзеньские комариллы, как их называл старший дитёнок Виктора Васильевича Виктор (не в честь отца, за Цоя крещенный). Улица Забытого Восстания была темной, окна и фонари не горели. ВВ аккуратненько переставлял стоптанные сланцы, чтобы не упасть и не грохнуть романтику. Соседи не спали. И не исчезли, словно в рассказе фантаста Рея Брэдбери, которого будущий слесарь пытался читать в школе. Здесь они. Электричество экономят просто. Телевизор на задний двор вынесли, сидят кружком, умных людей из столицы слушают. Либо на красивых смотрят. Комарилл гоняют.