«Ты, Федя, токсик с ЧСВ», — сказала бы Софушка.
Выключили свет. Психотерапевт разоблачился до трусов.
— Зачем вам столько татуировок? — спросила Стерильная. — Вы индеец?
— Бунтующий ботаник. — ФМ накрылся хрустящей простыней. — Татуировки дают мне ощущение крутости, помогают избавляться от комплексов.
— Мне ружье. Тоже помогает… от комплексов, — усмехнулась нижняя тетка. — Гуд найт.
Спал Федор Михайлович плохо. Его царапали стеклышки калейдоскопа воспоминаний. Первый чувственный опыт: ему года четыре, он сидит на горшке, а мамина сестра, необъятная тетя Виолетта, наклоняется и целует его в макушку. Прямо перед носом Феденьки повисают эзотерическое колье с аметистом и обожжённые солнцем Анапы груди.
Первое столкновение с полицией: Федору шестнадцать. Акция протеста. Вокруг замечательные люди, способные к критическому мышлению. Они дискутируют, поют под гитару. Федор занят революционной любовью в подобии ленинского шалаша из маньчжурского полиэстера. Хоп! Автозак. Холодок от наручников и скамьи под голой попой. Лейтенант, дитя гестаповца и кроманьонца, хихикает и сулит опозицианерышу Тыву. Дубинки медленно и неотвратимо доставляют юноше удивительную, новую боль.
Раскатистый бас дедушки, Тараса Богдановича, в коридоре спецприемника. Деду плевать на silovikов, он академик.
Первый псих. Герка, сосед по съемной квартирке. Перегрел голову госами, галлюцинировал в состоянии деперсонализации и… повесился. Его фекалии убирал, естественно, Федор. Оных из мертвеца навалило изрядно.
Сиськи. Кулаки. Дерьмо. Кулаки. Дерьмо. Сиськи. И такое оно милое все, родное.
Перед рассветом мозг ФМ сжалился над ним и сгенерировал образ рыжей девицы. Голая, верхом на венике, она гналась за Теодором по полю и пела:
— Прочь мой сокол не лети,
Ночь со мною проведи.
Грешную, грешную.
Спешную неспешную.
Без венца и без кольца
На конце я без конца
Прыгаю, скачу…
И еще хочу!
— Подъем! Береньзень! — Проводница избавила доктора Тризны от наваждения.
К сожалению. Подавлять эрекцию вредно. Он взглянул на леопардовую Алесю. И едва не сказал ей «мерси».
— Адьес, синьорес и синьорас! — раскланялся Федор Михайлович.
— Прыщ! — пробормотала хищница.
Платформа была затянута туманом. Как в фильме ужасов. Бряцало что-то металлическое о что-то металлическое. Тявкал лохматый пёсик. Качался фонарь. Крупные ледяные капли дождя нервировали человека.
ФМ катил чемоданчик вниз по склону. Мимо гостя благословенной Береньзени бегали носители клетчатых сумок — туда-сюда. Они выныривали из молочной дымки и ныряли в нее карасиками. Телефон ловил помехи. Пахло мусором и свежестью.
— Извините, шоссе Орджоникидзе?
Встречный усач осенил Федю троеперстным.
— Через всю Береньзень идет. На погост. Мама моя там.
— Эм-м… Соболезную?
— Ольга Генриховна Ростовцева. На погосте — помяни!
— Я не поеду на кладбище.
— Почему? — изумился сын Ольги Генриховны, будто ФМ заявил ему, что, находясь в Париже, не собирается посещать этот ваш Лувр.
— До свидания.
Федор с чемоданчиком оказался на тротуаре под табличкой Орджоникидзе/ Победы. Шоссе шепеляво свистело редкими авто.
Глава четвёртая. Меланхолия и мерехлюндия
Волгин вел свою «волгу». Латанную, дребезжащую. Зато не «оку». Дед объяснил ему в далеком детстве, и он запомнил на всю жизнь: «волга» ломается, потому что женщина, течет, потому что река. У нее есть душа. Попросишь, и заведется. А обзовешь — усё! Пока не извинишься, даже дворники не заработают.
Радио бубнило новости: в шаверме из палатки на улице Героев Панфиловцев нашли крысиный хвост. Глава администрации Рузский подарил детям книжные закладки от Партии и Правительства. Пенсионерка упала в магазине и кокнула тридцать два яйца.
А Береньзень сегодня не скучала!
Волгин притормозил около голосующего дяденьки. В пиджаке, с бородкой. Занесла его сюда нелегкая!
— Орджоникидзе, восемьсот семь. Сколько? — При ближайшем рассмотрении «дяденька» помолодел. До паренька.
— Сколько чего? — растерялся ВВ.
— За сколько рублей стерлингов довезете?
— За нуль. Мне по пути.
— Альтруист в глубинке. Плюс сто к вашей карме! С меня пиво.
Бородатенький юнец разместился на заднем сидении, его чемоданчик юркнул ему под ноги, как собачка.
— Только про пиво догнал, — признался Волгин.