Она перестает грызть губу. Вообще перестает шевелиться, и дышит тоже через раз. Факт того, что кроме её демонов в мире существуют и другие, до глупости очевиден. Но чтобы так близко, и ТАКИЕ? Это уже не страха, а какой-то новый уровень, когда поджилки не то что трясутся - все сухожилия твердеют и дробятся под действием сильнейшей вибрации, схлопывая ужас до твердого состояния, сопоставимого с черной материей. Внешние признаки испуга пропадают, как и все прочие признаки жизни.
Колд делает предложение. Предложение, от которого нельзя отказаться - не из простой чудовищности альтернативы, но сразу по всем параметрам. Он четко знает, что ставить на кон. Душа Бобби. Бобби, которая в случае неудачи и умертвит сестру. Кошмарно, как ни крути, но таковы условия.
Всё или ничего. Спасти или уничтожить её человечность в ничто. Имеет ли Андерсен право на подобное решение?
Слова о том, что у Барб уже есть такой опыт, снова выбивают дух. Её сестра убивала. Слышала крики, как на той записи. Вот что она имела в виду, когда говорила о "кошмарных вещах". Насколько глубоко это разъело её душу? Насколько сильно закостенело детское сердце?
Сможет ли Джен её согреть, как не согрела тринадцать лет назад?
Женщина с трудом делает вдох - тяжелые легкие расширяются, словно старые меха, раздувающие пламя в груди. Странная решимость карикатурно смотрится на измученном лице, почти смешно. В Дженнифер ведь никакой силы, даже от былой светлой наивности остались кровавые ошметки.
- Я согласна, - голос звучит твердо, как не звучал уже очень давно. Точно не последние пару суток. Весь страх за себя саму снова бледнеет на фоне судьбы Барбары, и двоякости выбора. Наверное, так дьявол и задумывал. Контракты на душу всегда таковы.
Нет смысла спрашивать о правилах - это лживое чудовище если и озвучит, то точно не будет по ним играть. А вопросы о том, где они сейчас, если не в Нью-Йорке, и вовсе незначительны. Джен глядит на Тео исподлобья, и это... ненависть? Определенно, чувство слабо представленное в обиходе Андерсен. Прежде такую сильную злость она питала только к себе самой. Чистую, без примеси обиды и защитных рефлексов, почти совершенную ненависть. В этом пари ещё одна ставка, о которой все присутствующие умолчат - собственная душа Дженнифер, впервые в жизни испытавшей желание убить. Убить не себя.
Глава 4. Кровавая жатва.
Г. Нью-Йорк (США), 13 лет назад.
Дженнифер
Дженни не нужно особенно готовиться к этому вечеру. Она знает, что и так хороша, юна, свежа и красива - и это не от излишней самовлюбленности, просто констатация факта - но всё равно наносит на кожу лица маску из странной зеленоватой субстанции. Приятные хлопоты, если бы не одно Но - путающаяся под ногами младшая сестра.
Нет, пятилетняя Барбара не лезет своими маленькими ручками в открытую баночку с кремом, не пытается померить выглаженное к вечеринке платье из розового шелка, и даже не просит её покормить, хоть уже и пора. Тихо сидит себе в противоположном углу комнаты, перебирая фломастеры, и пытаясь найти среди них хоть один, кроме черного, который ещё пишет. И находит - красный. Она давно не просит у старшей её большой и красивый набор цветных карандашей, который Дженнифер купила для подготовки к поступлению в художественную академию. Рисует тем, что есть.
- И что это? Тебе нужно лучше стараться, - рыжая девушка склоняется над ребёнком, поднимая рисунок и тяжело вздыхая. - Похоже на пятно от томатного сока, которое ты оставила на своей футболке недавно, - слова, горькие на языке. Андерсен устало смотрит на Бобби, вручая клочок бумаги обратно, а потом хватая девочку за локоть и отрывая от пола. - Пойдем. Мне скоро уходить, - она тащит её через коридор, не обращая внимания, упирается та или нет. Сейчас сестра - раздражающее обязательство, сознание отторгает восприятие всего, что с ней связано.
- Так будет лучше для тебя. Безопаснее. Бутылка воды и вафли внутри, если проголодаешься, - дверь чулана закрывается со скрипом, скрывая за собой смазанное лицо Барбары. Жестоко? Виновата только мать, снова бросившая дочерей ради возлияний в компании какого-то неразборчивого мужчины.