Юнона Тернбулл
За двести метров до места встречи, едва мы вошли в зону видимости, Йохан дал задний ход. Буквально: сначала отстал, а когда я притормозил и обернулся, начал пятиться до того места, где они не смогут его увидеть. При его росте (голова стабильно торчала над толпой, хотя он и сутулился) смешно было надеяться, что не заметят.
А ведь я его предупреждал, что будет непросто!
— Всё-таки, что мы им скажем? — нервно спросил он, хотя мы уже дважды обсудили эту «проблему», и прислонился к ближайшей стене, чтобы не загромождать собой коридор.
Стена стала на мгновение прозрачной, показав игровой зал, а потом снова потемнела: камилл понял, что нам не до развлечений.
— Попросим отозвать обвинение, — объяснил я.
Мандраж товарища действовал на меня положительно: чем больше он беспокоился, тем проще было собраться духом. Я даже немного гордился тем, что так сложилось. В конце концов, меня им одурачить не удалось! А вот Йохан был третьей «жертвой». И потом даже перевёлся в другой сектор.
— А тебе предлагали заявить на них?
Он помотал головой.
— Ты вообще думал, что это можно сделать?
Он тяжело вздохнул.
Я отвернулся от него — поникшего, уставшего, несчастного — и внимательно посмотрел на нашу троицу сквозь тройное стекло, образованное углом ближайшей столовой и прозрачной стеной кафе. Платиновая Нана, фиолетовая Ядвига и смоляная Анис заняли крайний столик, чтобы следить за происходящим вокруг.
«Как в зверинце», — подумал я. Молодые женщины, не отягощенные обязательствами, и, со своей точки зрения, успешные, с интересом наблюдали за окружающими. Именно что с интересом: мол, какие забавные человечки! Всё было чужим для них — проблемы станции, текущие задачи, планы тэферов и новые районы геологоразведок. Им хватало ручных синиц, и всё бы ничего, но для «опасной троицы» обязательным условием удовольствия были страдания других людей. И вот этого-то допускать было нельзя.
…Я всё никак не мог понять: зачем? Они вполне могли жить, как нравится. Обществу хватало их минимального вклада, да и вряд ли они нуждались в признании! Работали бы в текстильном отделе, а на бонусы занимались бы своим внешним видом. Общались бы в узком кругу, поддерживали друг друга, тем более что вскладчину проще. Никто бы их не беспокоил — на станции хватало людей, которые жили по своим правилам, не участвуя в общих делах. Зачем же издеваться, дразнить, «играть в любовь» и, таким образом, привлекать внимание активистов? Ирму и других взбесило именно это: причинение вреда, нарушение покоя, интриги рад интриг…
— Так мы ничего не добьёмся, — вдруг заявил Йохан.
Я похлопал его по плечу.
— Ну, хочешь, я пойду один?
— При чём здесь ты, — он пристально посмотрел в ту сторону, где Нана что-то рассказывала подругам, а те безмятежно хохотали, не забывая сверкать взглядами из-под длинных ресниц. — Они не воспримут тебя. Засмеют.
— Я не боюсь, — улыбнулся я. — Он смеха ещё никто не умирал!
— Ты же не храбрость свою идёшь показывать, так? У нас цель. Цель! И мы ничего не достигнем разговорами.
— Пятнадцать минут назад ты говорил иначе, — напомнил я.
— Говорил. Я ошибался! Они тебя засмеют, а потом ещё и заявят, что Администрация пытается надавить.
— При чём здесь Администрация?
Посторонившись, чтобы пропустить стайку Дозорных, и вежливо поздоровавшись (никого из них я не помнил, но знакомство с Ирмой делало меня частью коллектива), я снова взглянул на нашу «проблему». Теперь говорила Ядвига. Рассказывала про поданное заявление? Гражданский совет так и не смог ничего накопать, и слушания по делу Нортонсона начнутся уже в понедельник. Нана с Анис будут проходить свидетелями со стороны обвинения. А кто будет защищать обвиняемого?..
— При чём… При том, что ты работаешь на Главу. И все это знают!
— Все знают, что сейчас я занимаюсь историей для школы.
— И что с того? Ты не перестал быть помощником Кетаки!
— Тогда что ты предлагаешь?
Он снова вздохнул — так тяжело, что мне его стало жаль. Ну, что я знал о его чувствах? Меня сталкерство раздражало, но не более. Какое-то время я думал, что это настоящие «поклонницы», что я пользуюсь успехом «как человек», потом Ирма с Таней открыли мне глаза — вот, собственно, и всё. Было обидно, но я не испытал никакого крушения надежд: у меня оставалась Юки, «одуванчик», новые знакомые и товарищи по прошлым делам. А как насчёт Йохана? Чем фальшивое ухаживание стало для него?
— Тогда я подойду к ним и расспрошу, — предложил я. — Не буду ничего говорить о заявлении — просто узнаю подробности. Нужно же нам доказательство, что ничего не было…