Подумав об этом, я пулей вылетел с площадки — и мчался по коридору до тех пор, пока не стих гомон за спиной. Я не хотел думать о детишках перед лифтом. Я не хотел думать о своей неполноценности. Я не хотел думать ни о чём. И когда я, наконец, остался один, я забился в угол — и позволил себе разжать стиснутые зубы и расслабить мышцы лица.
Ни Администратору, ни андроиду не позволено проявлять обиды — особенно обиду на то, что мир такой и так сложилась жизнь. Но никто не мог отнять у меня право чувствовать боль.
Почему я не спрятался в своей комнате? Она должна была стать моим убежищем, но до сих пор воспринималась как временное жилище. Зато появилась привычка убегать подальше — надо же, у меня теперь есть своя привычка!
А ещё я боялся столкнуться с Леди Кетаки. Или с кем-нибудь другим. А я не хотел никого видеть и не хотел, чтобы кто-нибудь видел меня. Непременно бы спросили, что со мной, и где болит! Как тут объяснить?
…Чтобы проверить свой допуск, я открыл профиль человека, про которого и так уже знал достаточно. Мне казалось, что я знаю всё — чего волноваться? Генрих Норонсон, тридцать один год, лейтенант Отдела Безопасности. Родился на станции «Тильда-1». Общедоступный профиль был лаконичен, да и биография у Нортонсона не могла похвастаться яркими событиями — только восстание «бэшек» да двухгодичная командировка в Солнечную Систему. А ещё там был значок Фикс-Инфо, в который я осторожно ткнул, подтверждая своё желание узнать больше.
«Что именно откроет мне Инфоцентр? Куда пустит? Что я смогу узнать?»
Проверив мою личность и оценив меры по сохранению секретности (закрытая кабина в библиотеке — идеальный вариант), главный логос станции пустил меня сразу на первый ФИЛД.
В Базе Данных по людям и объектам «филдами» называли категории допусков. Их было шесть. Обычно считали с пятого — общедоступного. Проблема «А-М-112» (дело маньяка) хранилась на втором, защищённая дополнительным условием. А первый не предназначался для людей. Ходу нет — ни при каких условиях. Максимум, что мог сделать Инфоцентр, это согласиться с коллективным решением — и перевести данные на второй ФИЛД. Учитывалось и количество проголосовавших, и серьёзность дела. Половина Фикс-Инфо была посвящена таким случаям.
Только логосы и несколько категорий камиллов могли допускаться к первому ФИЛДу. Ну, и ещё андроиды-администраторы.
Итак, я мог узнать всё — всё, что видели и слышали ИскИны. Я мог даже просмотреть записи из комнаты Нортонсона — и выяснить, что там происходило на самом деле. Я мог посмотреть видео из любой комнаты, из любого помещения…
Чувство, которое я испытал при осознании этих «богатых возможностей», было сложным. Как будто у человека, умирающего от жажды в пустыне, забрали воду и дали взамен золото.
Меня хватило только на проверку слов Фьюра — что у Генри «него никогда не было девушки». И тогда я наткнулся на тот снимок из прошлого. Маленький Генрих, сфотографированный, вероятно, кем-нибудь из старших братьев или сестёр, в обнимку с другом Кирабо. Они были неразлучны с ясельной группы — и вплоть до того дня, когда Нортонсон сел на «Рим». А когда он вернулся через два года, то узнал, что его последний близкий человек — вообще, самый близкий человек — мёртв.
Теперь я понимал, что значил его отказ от борьбы. Ему было бы несложно доказать свою непричастность: всего лишь отправить запрос в Инфоцентр, и судьи получили бы кусочек правды, а заодно ещё одно имя. И всё — для них. И начало нового процесса для «коварной троицы» (теперь уже за заведомо ложные показания). Но для Нортонсона это значило слишком много.
Может быть, через год, через два, через пять он сможет относиться ко всему, как к просто фактам биографии. Научится обращаться с этой правдой и этим прошлым так, чтобы не причинять себе боль. Но сейчас, когда и пары месяцев не прошло после его возвращения, это открытая рана, и ворошить её — себе дороже.
Он просто защищал себя — ту часть, которая была важнее репутации и профессии, тем более что и репутация («брат героев»), и профессия («признанно героическая») были ему в тягость. Понятно, почему он упрямо отказывался «говорить об этом». А я, как дурак, лез со своими вопросами и бесполезной заботой!
Нет, Нортонсона трогать нельзя. Оставались девушки, и вот их-то я теперь не жалел. Совсем. В своих дурацких шутках они причинили боль человеку, который и так уже достаточно намучился. Они вообще думали, когда приставали к тому, кто потерял всех родных во время восстания «бэшек»?! Они понимали, что за такого человека вступятся из одного только чувства долга? Похоже, нет, не понимали.