Семьдесят три процента детей, родившихся и выросших в колонии, по достижении совершеннолетия покинули её со словами «Хватит нас огораживать от реальной жизни!»
Логичный шаг. Поступок свободный людей.
Их никто не задерживал. И не упрекал, хотя обвинения в неблагодарности готовы были сорваться с уст — и это был первый случай, когда сотрудники Соцмониторинга воспользовались своим авторитетом и властью, чтобы заткнуть рты недовольным. Чтобы дать этим новым людям свободу.
Они уходили — один за другим. Они оставляли родной мир. Они поворачивались спиной к тем, кто позволил им стать тем, кем они стали. Они разрушали надежды, тайные и явные.
Они не собирались отказываться от своих желаний ради эфемерной благодарности. Они твёрдо знали, что родились на свет, чтобы стать собой, а не продолжением своих родителей! Они не обязаны были верить в то, во что верили взрослые!..
Они уходили, и ничто не могло их остановить.
А через три месяца они начали возвращаться.
Через год вернулись все — кроме тех, кто погиб, разумеется.
В свою очередь они ничего не говорили младшим братьям и сёстрам, уходившим «искать правду», разве что просили быть поосторожнее. Невозможно объяснить человеку, что старый мир никогда не примет его! Надо было ощутит это кожей и тем, что под кожей. Надо было испытать это, пусть даже самым отвратительным способом. Чтобы потом вернуться и строить свой новый мир с полным осознанием того, в чём именно он новый.
Именно об этом говорила Утенбаева, ставя в заслугу спецотделу сотворение будущего. Потому что если что и сработало в полную силу, так это неумение юных колонистов прижиться среди нормальных людей.
Они пытались — честно, всерьёз! Они были твёрдо уверены, что им врут. Там, снаружи, в остальном мире, не может быть так плохо! Люди же не могут быть настолько безумными, чтобы организовать жизнь подобным образом! Ведь так нельзя — как же можно продолжать!..
Оказалось, можно. Даже осознавая, что «так нельзя». Любые формы насилия, все варианты унижения, тысячи способов выказать превосходство и силу.
Неприемлемо.
Невыносимо.
Невозможно.
Если их родители и воспитатели оставили прошлый мир, осознав, насколько он болен, то они, первое поколение, попросту сбежали оттуда, потому что места им там не было. Вообще.
Можно сказать, что самый значительный вклад в будущее принадлежал тем землянам, которые тогда населяли большую часть поверхности планеты. Простейшее сравнение — и никаких доказательств не надо. Скорее назад! Прочь! И подальше.
Так что они вернулись. Установили нулевой год — и начали жить, покоряя сначала Солнечную систему, а потом уже весь космос. Свободные и слегка напуганные тем, как мало их отделяет от прошлого и людей, которые считали его вполне себе нормальным.
Кроме цели «завоевать Вселенную» они всегда держали перед собой цель «не допустить возвращения в прошлое». Со временем тот старый ужас забылся, и последующие поколения уже не понимали, от чего так бежать. Им уже не с чем стало сравнивать. Только спамеры умели и обязаны были заглядывать в чужие сердца.
Только спамеры понимали, как легко вернуть старые правила, заново изобретя и проституцию, и всё остальное, проклятое и забытое.
Затылок
Во второй раз сверху была она. И во второй раз было дольше и гораздо спокойнее, чем в первый. И приятнее, потому что нам не нужно было ни спешить (сделать то, что мы оба решили сделать), ни демонстрировать свои навыки (в какой-то момент это перестало что-либо значить), ни следить за реакцией друг друга (а вдруг не нравится или что-то не так?)
Во второй раз мы просто получали и дарили удовольствие. Наслаждались каждым движением и прикосновениями. И рассматривали друг друга, благо поза позволяла. Она то и дело проводила пальчиком по моим ключицам, которые так волновали её, и время от времени склонялась, чтобы поцеловать ямку между ними. Я любовался на её груди, и особенно на необыкновенные соски кофейного цвета, которые казались нарисованными. И каждый раз, когда я их гладил, она закусывала свою нижнюю губу.
Она уже не выглядела слишком полной, или слишком низенькой, или слишком не такой. В какой-то момент она стала просто женщиной, с которой я был. Это бытие — то, что происходило, каждое мгновение и каждое движение — постепенно заслоняло воспоминания о той другой женщине. Имя «Лидия» перестало волновать тогда, когда я в первый раз произнёс имя «Бидди» — и увидел её счастливую удовлетворённую улыбку.
Похоже, звучание её имени значило больше всего остального. Хотя остальное очень много значило. Во всяком случае, для меня.