— Физически не пострадал. Это же главный критерий?
Последнее интервью — 2
— Давай поговорим об Отделе Безопасности. Ты явно был к нему близок, и не только по работе. Что именно тебя привлекало в людях оттуда? Ты был дружен с ними — Нортонсон, Хёугэн, Гольц. Особенно с Нортонсоном и Хёугэном. После такого странно было странно ожидать от тебя… Ну, того, что ты совершил!
Трудный, неприятный и ожидаемый вопрос. И ответить следовало так, чтобы всем — тем, кто останется — было легче. По крайней мере, чтобы у них не возникло вопросов ко мне. Я только потому и согласился на это дурацкое интервью, что понимал: вопросов накопится много. Потом. Но потом я ответить точно не смогу! Как Чарли не мог ответить мне, хотя у него наверняка было, что сказать…
— Мне кажется, всё дело в чувстве надёжности. И в безопасности, конечно! Я ведь прибыл на станцию с Нортонсоном, и он с самого начала стоял на моей стороне. Он поддерживал меня, помогал справиться. Последующие дела тоже во многом были связаны с ОБ. И с Генри я часто общался. И с его родственниками тоже. Очень просто с ними было… И хотелось быть рядом подольше. Как будто я пытался «заразиться» этой простотой и надежностью. К сожалению, не получилось.
— Ты говоришь про защиту… Но мы уже выяснили, что никто из тильдийцев не покушался на твою жизнь! Так от чего ты искал защиты? Или от кого?
Я вспомнил Дозорных в тот день, когда они подловили меня в коридоре. И Ханну Зотову с её верёвками и узлами… Но сказал то, что надо было сказать:
— Они защищали меня от меня самого. Но не смогли…
— Думаешь, проблема была заложена в тебе изначально?
«Нет», — хотелось мне ответить, — «Изначально я не желал никому зла. Включая себя. Но меня слишком долго использовали. Как будто не представляли, что бывает, если очень долго кого-то ломать…»
— Проблема была в самой идее андроидов А-класса. Рано или поздно случилось бы то, что должна было случиться. Это было предназначено — то, что произошло.
— Не думаю, что дело в этом, — Саласар отрицательно покачал головой — и впервые за всё время нашего знакомства у меня возникло чувство, что я поймал его взгляд. — Это не так!
Я пожал плечами:
— Это твоё мнение. А у меня — моё.
— Уверен, мои зрители тоже не согласны. Несмотря ни на что…
— А я думаю, что твои зрителя будут испытывать облегчение, когда всё закончится.
— Нет. Не будут, — упорствовал журналист. — Им будет тяжело. Им будет трудно. Будет трудно пережить то, что произошло.
Следовало добавить: «И произойдёт».
Самое главное произойдёт очень скоро. Но я смогу увидеть и услышать только первую половину представления.
— Они справятся, — отозвался я и почему-то подумал о Нортонсоне.
«Вот кому будет тяжелее всех! Он наверняка примется винить себя за то, что уехал. А если бы остался, то, конечно же, ничего бы не было… И никто не переубедит его, что не всех можно спасти».
— Жалеешь, о том, что случилось? О том, что ты сделал? Как поступил?
Ещё один вопрос из разряда «банальная благоглупость», но и без него нельзя было обойтись. И отвечать следовало «как положено». Нельзя было признаваться: «Ни о чём я не жалею».
Теперь, когда я мог проанализировать всё произошедшее — от проводов на «Дхавале» до суда на «Тильде-1» — я понимал, что каждый мои поступок, каждое решение было осмысленным и оправданным. Многое было подстроено, и экспериментаторы вдоволь позабавились с наивным и ответственным андроидом. Но мне некого было винить, потому что я всегда поступал так, как хотел поступить. И этим пользовались. А я был виноват лишь тем, что доверял.
Умирать я не хотел, это факт. Но при этом отнюдь не жалел о том, что привело меня к такому вот концу.
«Наверное, они бы хотели использовать смесь», — спорю, если бы на месте Саласара был Ирвин Прайс, мы бы говорили именно об этом. Потому что (если забыть, что это моё последнее интервью и очень скоро я перестану существовать) вопрос действительно стоил внимания. У нас ведь нет смертной казни, как было раньше! И тюремных заключений тоже нет. Смерть, если это не несчастный случай, человек всегда выбирает сам. И это основополагающее право каждого полноправного гражданина.