Фьюр подарил мне банальную, но невероятно приятную штуку: групповой снимок в технике лив-фото, на котором были все ребята из его «банды», а также Юки с Брайном. И хомячок Билли. А ещё бабочки, котёнок с Западного сектора (я узнал его по рыжим полоскам на голове), окончательно выздоровевший Зотов, а за спинами ребят — Бидди, её брат-великан и остальные члены команды.
Чем была хороша лив-фотография, так это возможностью вместить в маленькую рамку целый мир, объёмный и живой. Стоило приглядеться, как обнаруживались новые детали, и пространство раздвигалось. То, что поначалу казалось скромным групповым снимком, превращалось в грандиозное полотно. Я мог разглядеть волны в бассейне, рисунки на плитках стен — и каждый волосок в бровях Ханы Зотовой. Я даже видел тончайшую ниточку шрама на подбородке её брата.
«Это не Оксана — она в основном рисует. Тогда кто?» Снимок был сделан мастером. Но никто из тех, с кем я успел познакомиться, лив-фотографией не занимался. А это ведь не просто щёлкнуться на альтер: сначала придумать композицию и всё остальное, потом снять всех по отдельности…
Промычав что-то невнятное, Грета отдала мне подарок — и минуты не прошло. «Не стоило лезть!» — подумал я. А потом возразил самому себе: «Если я член семьи, то я сам решаю, что делать, а что нет. И если мне кажется, что надо вмешаться и, наконец, помирить их, то, значит, надо!» Но едва я открыл рот, чтобы что-нибудь сказать (правда, я не совсем понимал, с чего начать), как она повернулась спиной к эмэтаму, за которым медленно угасал закат, и сказала:
— Рэй, я сильно сомневаюсь, что ты хоть что-то понимаешь.
Я покорно кивнул:
— Ничего я не понимаю, не сомневайся…
— Ничего не понимаешь, но прямо рвёшься сделать всем хорошо! Так? Тогда давай-ка я расскажу.
Биологи осторожно, словно две тени, покинули обсерваторию, держась за руки. То ли услышали, что разговор стал личным, то ли им надоела небесная абстракция.
— Ты вообще молодец, — начала Грета. — То, что ты сделал для мальчиков, это… Это то, что оправдывает всё остальное. И мы все здесь сразу поняли, кто ты есть, после того случая. Не знаю уж, как там, — она кивнула куда-то в сторону, подразумевая станцию, — А здесь ты был принят сразу, без всяких репортажей и ньюсов! Но это ничего не меняет в ситуации. В моей ситуации. Между мной и Фаридом. То, что у нас произошло, произошло. Ни ты, ты Туччи, ни весь учительско-воспитательский состав этого не изменит.
Она помолчала, покусывая губы в попытке подобрать слова, а я терпеливо молчал.
— Ты действительно член семьи. Как и я. Только я «внутри» не потому, что я пять лет растила Фарида, а потому что последние десять лет общаюсь с Нтандой, на которую свалилось это всё: и мой развод, и смерть Хенга, и фокусы пацанов. Издалека много не сделаешь, но я делаю, что могу. Для неё. Потому что ей это надо. Потому что она просит об этом меня. А Фарид — нет. Ты можешь что-нибудь сделать для него. Можешь — для меня. Но ты ничего не можешь сделать для «нас», потому что «нас» давно нет. Очень давно! И если что-нибудь начнётся, это будет что-нибудь совершенно новое.
Она тяжело вздохнула.
— Знаешь, в чём была моя ошибка? Я поверила Реншу. Он говорил, что есть «мы». Что у нас есть будущее. Что я сама себя не толком не знаю, а его любви и терпения достаточно, чтобы перекрыть мой… дефицит. А мне следовало, прежде всего, доверять себе, слушать себя, свои чувства. Нам всегда это говорили. Не знаешь? Ну, у вас-то было иначе! Парням объясняют по-другому, но нам, девчонкам, ещё в школе, рассказали про «долг» и как относиться к таким идеям. Как вылавливать их у себя и гасить. Потому что если этого не сделать, можно очень много наворотить! «Вы не отдаёте долг — вы создаёте свой мир», — с улыбкой процитировала она.
Небо окончательно почернело, и в обсерватории зажегся мягкий приглушённый свет.
— Думаю, на тэферском это вдалбливали особенно сильно — должны были, по крайне мере. С первого года у нас шла молекулярная биология и история эволюции. Наслушавшись о кооперации, симбиозе и альтруизме, можно что угодно себе вообразить! — печально улыбнулась она. — Представляю, как это было у вас! Если нас учили думать о себе и не путать общественное и личное, то парней, наверное, утешали, что они — парни, и могут создавать жизнь только в комбо-реакторе. Им, конечно, было труднее — пережить эту разницу.
— Из-за бонусов? — спросил я, не подумав, и поймал знакомый взгляд. — Прости, я… — и чтобы окончательно загладить вину за высказанную глупость, я признался:
— Лично мне ничего такого не говорили и не объясняли.