Впрочем, одновременно с запретами на клонирование было возможным рождение детей-доноров, предназначенных для спасения своих братьев и сестёр, больных от рождения. Один старый фильм из коллекции Ясина Шелли был как раз про это: сначала об этику разбивались родители, приняв решение «родить ещё одного — для лечения», потом дети узнавали «правила игры»: один рождён, чтобы быть полезным другому, а другой будет жить за счёт невинного человека. И надо было как-то выживать с этим, вписав туда любовь и доверие, а иначе ведь совсем невозможно… Это был страшный фильм — ни у одного участника конфликта не было шансов выйти целым.
Я одобрил эту картину: хоть мы и перешагнули через эту медицинскую проблему, научившись избегать генетических заболеваний, но на вопросы «Зачем я живу?» и «Какой ценой я живу?» отвечает каждый человек. И, так или иначе, ответ получается мимо «ценности» и вообще рационального. Иначе жизнь теряет свой смысл, ведь жизнь конечна и вдобавок очень хрупка. Стоит применить к ней строгий расчёт — и не останется ничего.
С этикой всегда так: неудобно и неэффективно. Но без неё гораздо хуже!
Нас разрешили только потому, что во главе проекта вставал человек, фактически, придумавший матричное клонирование и отдавший всю жизнь этому направлению. Его не интересовали этические тонкости: он хотел проверить изобретённый им метод. Именно поэтому ему и разрешили: была уверенность, что в сложной ситуации он примет решение, которое устроит всех.
Вот, тоже коллизия: кто-нибудь другой мог поступить иначе, но «кому-нибудь» никогда бы не позволили! А «правильный» человек поступал правильно: скажем, без колебаний отбраковывал неудачные модели и сужал эксперимент до одной группы. Неудачные образцы отправлялись на утилизацию. Конечно, делал это медкамилл, но распоряжение отдавал человек. Один человек.
Профессору нужно было знать, как следует обращаться с теми, чей мозг был восстановлен. Как их лечить, как учить, как восстанавливать им общую картину. Не было времени думать о том, какого обращения заслуживают те, на ком был проверен ошибочный вариант…
Когда двери его кабинета распахнулись, и к нему ввалились молодые люди, которые поняли, что они не люди, он пожал плечами и поставил точку на основном этапе эксперимента. И начал следующий. А что ещё можно было сделать?
Если бы он поставил себе целью подарить нам полные гражданские права, это бы получилось! Но он не стал создавать прецедент и пользоваться своим авторитетом, чтобы создать шумиху. В конце концов, мы появились на свет только потому, что его не интересовали такие нюансы. Права? Чувства? А-класс андроидов был придуман с особой целью — зачем же усложнять?
Хофнер не был злым, вот что самое странное. Язык не поворачивался назвать его «жестоким» или «бессердечным»: мы не были чужими, по-своему, он заботился о нас. Он был такой, как есть. Вот только со стороны это было пугающе: наблюдать за его работой или тем, как он общался в «воспитанниками»… Пожалуй, в камилле было больше чувств! Я долго пытался заставить его среагировать так, как мне было нужно. А он просто не умел так. Не умел видеть в нас «нечто большее»: видел только очередной итог приложенных усилий. Что ж, мы не были его детьми, и глупо обижаться на это!
После «Кальвиса» он спокойно позволил «дополнить» нас выключателем: это позволяло продолжать наблюдение, а что может быть важнее? Любой конфликт угрожал эксперименту, законченному официально и продолжающемуся только при совокупности выполняемых «если»: так он объяснял нам. И мы верили. Мы оправдывали его, даже если сами чувствовали в таком решении глубокую несправедливость!
Одуэн объяснял это иначе: любой конфликт угрожал привычному ходу жизни. Профессор Хофнер произвёл революцию в медицине — но на самом деле он страшно боялся перемен! Он не умел с ними обращаться и не хотел учиться, потому что ему хватало привычки перекладывать ответственность на обстоятельства.
Узнав об отключении Чарли, он сделал вид, что ничего не происходит. Меня он уже потерял — потерять второго «лидера группы» было бы катастрофично. Поэтому лучше подождать. Вдруг ничего не будет?
Потом была церемония прощания со мной, превратившаяся в прощание с Чарли. Одного он отдал сам, второго не удержал. Третий — Дэвид — отправился следом, но было уже всё равно.