Я не очень хорошо умел определять национальность, но Средняя Азия преобладала. Грязные усталые люди восточной внешности были либо слишком шумными, либо подавленными настолько, что даже продвижения своей очереди не сразу замечали. Славяне тоже попадались — вообще, это был тот ещё Вавилон, правда без чёрнокожих и китайцев. И легко можно было отличить сезонных рабочих от просто иногородних: последние выглядели бодрее и оптимистичнее, а намечаемая поездка явно приходилась на праздничные дни, оплачиваемые по КЗОТу и вообще «законные».
Я опять думал про «мир Рэя», где было похожее разнообразие, но вот разделения на «сорта людей» там точно не ощущалось! Все были равны… А впрочем, перед усталым и строгим кассиром тоже сохранялось абсолютное равенство.
В итоге я перестал испытывать какое-либо беспокойство по поводу приезжих. Я сам был чужаком, и почему-то мне казалось, что эти люди, редко общающиеся с душем и вообще с мылом, гораздо добрее «чисто вымытых» горожан — особенно некоторых моих бывших коллег. Но я оставался чудаком и для чужаков тоже…
Когда подошла моя очередь, я до того вымотался, что даже не переживал о безальтернативной «боковой плацкарте, место сверху, конец вагона». Зато на нужное мне третье, чтоб приехать девятого…
— Да, беру. Сейчас. Распечатка пойдёт? Конечно… Вот. Спасибо!
Два с лишним часа в очереди, на ногах, в нескончаемом гаме — Лидия Владимировна была права: нечего было и думать совместить эти хлопоты с работой! Впрочем, я так думал до того, как купил билет. Но как только заветная бумажка оказалась у меня в руках, перед носом замаячила перспектива где-то «убивать» две недели, оставшиеся перед поездом.
Туман неопределённость понемногу рассеялся, и в моей жизни снова выстроилось некое подобие определённости, а значит, уже нельзя было сосредотачиваться только на текущей минуте. Как я буду завтра? Что я буду есть послезавтра? Чем я буду кормить кота?.. Даже мелькнула мысль попроситься обратно на работу: не обязательно помощником генерального директора — хоть уборщиком, хоть курьером! Но кто бы меня взял? Да и как бы это выглядело?
Так или иначе, нужно будет на что-то жить. К счастью, я уже заплатил за декабрь — и за квартиру, и за услуги ЖКХ. Удастся ли выпросить отсрочку за январь? Я очень на это рассчитывал! Но этот разговор не состоится раньше двадцать пятого. А пока надо было вернуть долг у Оксаны Ценной — тоже не самая приятная беседа…
Знакомство с Ценной (поначалу я принял эту фамилию за прозвище) состоялось в мой первый год после переезда, когда я тесно общался с разными художниками и литераторами, часто бывал на выставках и художественных вечерах. Даже пару раз подыгрывал на гитаре, когда просили — музыкант из меня был так себе, но на безрыбье и я сходил за аккомпанемент… Однажды я помог Оксане дотащить её тогдашнего мужчину до дома: он перебрал лишку, а бросить его она, разумеется, не могла. Потом меня пригласили в их дом на день рожденье — с тех пор я был постоянным гостем в этой шумной, грязной и тёплой квартире, которую следовало назвать «клубом».
И ещё я время от времени давал Оксане в долг. Она не всегда возвращала всю сумму целиком, но меня это не волновало — тогда. А теперь занятые пять тысяч значили для меня очень много, так что я был полон решимости попросить всё сразу.
— О, Родиончик! Так рано? Мы ещё даже не собирались…
Нынешний Оксанин мужчина (длинноволосый то ли бард, то ли просто поэт) впустил меня в квартиру и тут же утопал в направлении кухни. Я скинул пальто, развязал шарф, разулся. Под пятки моментально попали мелкие камешки: видимо, принесённые в подошвах с улицы предыдущими гостями: один я не мог такое устроить! Под вешалкой громоздилось несколько пар, и зимнее, и летнее вперемешку — и ещё больше «одиночек». Некоторые валялись тут шестой год, и это только на моей памяти.
Когда я в первый раз зашёл к Оксане, то и представить не мог, что к уборке квартиры можно относиться столь небрежно! Потом привык. В каждом доме свои порядки.
— А Оксана дома? — спросил я из прихожей.
— Скоро придёт, — отозвались с кухни. — Ты проходи, не стой…
На кухне было, по обыкновению, грязно, пахло подгоревшими макаронами, чем-то кислым и окурками. Грязная плита была скрыта под кастрюлями, на столе рядом с раковиной свободных мест тоже не наблюдалось, а в раковину было лучше не заглядывать.
Любимец муз занимал продавленное вытертое кресло у батареи, а на подоконнике сидела бритоголовая девушка в полосатом свитере-платье. Худые ноги в красных чулках она поставила на подлокотник кресла — прямо под благосклонный взгляд поэта.