Объёмный экран над головой учителя показал процесс изменение дней в календарной сетке: с августа по февраль.
— Таким образом, в феврале стало двадцать девять дней в обычный год и тридцать — в високосный.
— И каникулы дольше! — пробормотал Оскар Ява.
Ответ без разрешения считался нарушением дисциплины, но повод был серьёзный — по классу прокатился понимающий смех, а учитель предпочёл закрыть глаза на проступок.
— Хорошая версия, Оскар, что этот календарь выбрали потому, что он удлинял зимние каникулы! Но в первую очередь он упрощал подсчёт дней. После переселения на станции календарь стал условным, а Земля превратилась в хронометр для человечества.
На экране возникла голубая планета, и когда взгляды всех учащихся устремились в одном направлении, школьный логос запустил мультипликационный ролик. Я его видел, когда «лечился от амнезии», но с удовольствием посмотрел ещё раз, уж больно забавно было нарисовано: Земля как старинные часы с маятником — и десятки антропоморфных станций вокруг неё: сверяют хронометры и подводят стрелки. СубПорталы были изображены в виде шторок — автономные станции ненадолго высовывались из-за них и тут же исчезали.
В первый раз этот мультик показывали втором курсе Средней школы, когда изучали цивилизации древности и знакомили с понятием единого времени. Но он вполне годился, чтобы развеяться, тем более что потом наступил запланированный пятиминутный перерыв — первый после двадцати минут урока. Кто хотел, вышел в санитарную комнату, большинство остались, чтобы размяться или попить. Или поговорить — Тьюр и его сторонники делали это в открытую: отходили в дальний край класса, чтобы никто их не услышал, и шептались.
Записи в классах велись только на показательных уроках или во время экзаменов. Если нужно, могли посадить за отдельную парту наблюдателя вроде меня. Но само появление постороннего воспринималось как признак «непорядка». К счастью, моя персона вызывала скорее любопытство, чем беспокойство.
— А я видела твою фотку! — заговорщицким шёпотом сообщила долговязая девчушка, подойдя к моему месту.
Она стояла спиной — как будто просто так оперлась о стол. Я мог разглядеть только толстую косу и ожерелье из раскрашенных деревянных бусин. Украшения в школе были запрещены — за исключением тех, что были сделаны руками самих учащихся на уроках или занятиях в клубе. То, что носила моя собеседница, смотрелось как профессиональная работа. И где-то уже мелькал похожий орнамент…
— Мои фотографии не самая большая редкость, — пробормотал я, стараясь не нарушить секретность разговора.
— Где ты в бассейне, — подсказала рукодельница. — В воде.
— В воде? В бассейне? Не может быть!
Она прыснула, прикрыв рот ладошкой, и тогда я вспомнил её имя, и кто ещё носил такие же бусы. Пятиклассницу звали Ева Цзян, она была младшей сестрой Анис Цзян — той самой тёмнокожей полногрудой красотки, которая имела обыкновение в компании с двумя подружками таскаться за мной. Три грации с альтерами наготове.
— Ты нравишься моей сестре, — сообщила Ева таким тоном, как будто открывала мне страшную военную тайну, и вернулась на своё место.
Остальные ребята тоже подтянулись — без какого-либо напоминания — и урок продолжился.
IV-й «медный» класс Средней школы выглядел таким же нормальным, как и остальные десять классов потока в школе Восточного сектора. Здесь не было травли или иных «болезней коллектива». Негласное разделение на три группы — члены банды Тьюра, сочувствующие и осуждающие — не мешало ни в учёбе, ни в общешкольных делах.
Чем больше я изучал Фьюра и его брата, тем больше убеждался в их талантах. Леди Кетаки была права, цепляясь за них и всячески оттягивая комиссию. Каким бы ни был мотив их деятельности, они проявляли себя изобретательными политиками. Например, набрав достаточное число помощников, прекратили акции, которые могли напрямую помешать учёбе. Только «злой гений» по имени Эмили Фрил продолжал издеваться над преподавателями — остальные не выходили за рамки невинных шалостей. Репутацию они заработали, а вот конкретных поводов для претензий со стороны школьных активистов за последние шесть месяцев не было…
— Как мы уже обсудили, после реформы нулевого года в феврале стало 30 дней, но только в високосном году. Учтите это, когда будете читать неотредактированные произведения докосмической эры: там могут встречаться шутки про тридцатое февраля. Да, Сизуо?
— Если нулевой… то есть первый год начали с первого марта, значит, в предыдущем году до начала Космической эры было всего два месяца?