Я помню ее глаза – перепуганные. Ее тихое, едва слышное: «Рома…, Рома…» и руки, которыми она нагая сталкивала с себя МОЕГО ПАПУ.
*******
Табу на женатых. Я прекрасно понимаю, что у Сережи могут быть дети. И они есть, если верить той информации, что в первые три дня по собственному желанию, без моей просьбы, выяснили знакомые. Сын. У него есть сын. И это происходит непроизвольно. НА место той маленькой девочки, на место себя, я машинально ставлю его мальчика. Вижу его глаза, а сама представляю себя на месте Гали. И мне становится плохо, до рвотных позывов и отвращения к себе. Не так. Только не я выступлю тем, из-за кого может разрушится это детское хрупкое счастье.
Я миллион раз, будучи взрослой, прокручивала это воспоминание в своей голове, особенно когда убедилась в его правдоподобности, а не в игре моей фантазии. Думала, а что чувствовала та девушка? Было ли ей стыдно? Что было потом? Потом после этого между ними?
Возвращаясь обратно, на н-ное количество лет назад, помню, только как убегала. На ноги обув какие-то «нарошные» летние шлепки. Бежала не оглядываясь. Мне жутко хотелось плакать, а я не смогла или не могла. Не помню точно.
Но папа меня не догонял, а я все бежала….., к бабушке, уже тогда понимая, что эту тайну я не расскажу никому. Она будет только между нами – мной, ПАПОЙ и его Галей.
Будет еще.
Глава 16.
Глава 16.
Город N. 1992 год.
- Последние месячные?
Ленка напряглась, руки итак дрожали от страха.
- Девушка, вы чего молчите? Вспоминайте быстрее?
- 15 октября начались, а закончились..
- Меня не интересует, когда они закончились. Вы что первый раз на прием пришли?
- Да, - едва слышно ответила Уфимцева.
- На кресло проходите.
Грузная женщина бесцеремонно указала за ширму. И Лена пошла. Аккуратно, стараясь справиться побыстрее, начала стягивать брюки, пуговка, как назло не слушалась, замок заедал и руки то и дело соскальзывали.
- Быстрее давай.
И Ленка запрыгнула. Врач просила расслабиться, но чего-то не получалось, а потом это произнесенное все тем же бесцеремонным голосом?
- Люда, записывай 12-13 акушерских.
- Простите, что? – влезла в разговор девушка.
- Беременна ты.
- А как понять 12- 13….?
- Акушерских недель, милочка. Значит зачла где-то в начале ноября, конце октября. ПО твоим подсчетам будет 10-11.
И ленка заревела.
- Ну, чего ты? Не плачь.
- А аборт можно? – всхлипнула.
- Уже нет, да и потом у нас в стране аборты запрещены. Если только на дому, но там такие последствия. Ты подумай хорошо, да и срок у тебя большой.
- Он мне не нужен, - говорила сквозь слезы, а сама понимала, что несет ерунду. Воспитание не то.
-- Слезай, давай. Одевайся. А там разберемся. Люда, чайку организуй. Ну-ну, перестань. Все хорошо будет. Даст Бог ребенка, даст и на ребенка. Если ты из-за этого переживаешь?
Ленка лишь отрицательно покачала головой и выбежала прочь из кабинета, только – только одевшись. «Это же позор! Какой это позор и на семью» - твердила она.
А тем временем на дворе новый 92-й. Зашивающийся на работе Ромка, не видящий ни просвета, ни хрена не видящий в этой жизни, вдруг понимает, что так нельзя – бесцельно по накатанной изо дня в день. И все это ему осточертело. Пора что-то менять. На самом деле то лето 89-го внесло много перемен в его жизнь. Отец, что запретил уезжать, запретил поступать, аргументировав свой запрет единственной фразой: «Ты что, сопляк? Хочешь лучше меня жить?» . И это сильный удар по рукам для парня, который мечтал о чем-то большем, планировал создать семью с соседской Ленкой, в которую был влюблен еще с первого класса, который мечтал добиться определенных высот дав понять, что Громовы не пустое место, и именно он. Он не отец – алкоголик, а совершенно другой человек, противоположный этому чудовищу.
И вот лежа на кровати – качалке в своей комнате, в полной темноте, Ромка рассуждал о жизни, пытаясь придумать хоть что-то, или найти зацепку, чтобы выбраться из этого дерьма. И, кажется, нашел выход. А что? Ленка ведь ему всегда нравилась?