*****
- А что-нибудь плохое?
И я снова молчу, потому что сейчас перед глазами мама с синяками на теле. Я помню ее изуродованное тело. Эта картинка навсегда въелась в память. Она ведь меня купала…
- Мама, он тебя бил? – вопрос сорвался с моих губ сам собой.
Я смотрела в ее глаза пытаясь найти ответы на вопрос, ответ, который я уже знала – бил и часто.
- Да, - сухо, но и одновременно с какой-то болью произнесла она.
******
Теперь в моей голове наконец-то-таки сложилась полноценная картинка, что называется цепь замкнулась и все встало по своим местам, вдруг заиграв правильными красками и оттенки все здесь иссине – черные, нет места ярким и светлым.
Любил ли папа когда-нибудь маму? – спрашивала у себя и отчего-то ощущала стойкий запах эгоизма и амбиций со стороны отца. Они его переполняли, являлись частью этого живого организма, поселившего в нашей теперь уже маленькой семье осадок с привкусом горечи.
Сейчас, наверное, любопытно, а хочу ли я знать подробности? Знаете – хочу. Меня изнутри так разрывает на мелкие кусочки, что именно этих деталей не хватает, чтобы наконец-то не то, что в голове, но и в своем сердце поставить жирную точку в ответе на вопрос: а нужна ли мне эта родительская любовь со стороны родного человека, со стороны папы? Нужно ли мне все это? Ведь столько лет мы справлялись сами, как-то жили без него, ели, пили, одевались, гуляли, посещали театры и музеи, всячески заполняя всевозможные пробелы. Делали все то в наших совместных прогулках, что с нами мог бы делать папа вместе, если бы мы оставались семьей.
Я пронзительно смотрю в глаза мамы. Спрашиваю молчаливо и она меня понимает. Читает каждое слово и видит знак вопроса.
- НЕ хочу. НЕ буду, Ален. За подробностями не ко мне, но думаю, ты понимаешь, что, когда тебя бьют это не просто больно, как от удара или падения, это морально тяжело, это унизительно и страшно. В эти моменты ты теряешь себя, чувствуешь и осознаешь свою ненужность, поэтому…. . В общем, тщательно подходи к вопросу выбора спутника жизни. Хорошо?
Она спрашивает, а я молчу. Я однозначно знаю, что рано или поздно у меня будет семья, обязательно любящий муж и ребенок, у которого будут оба родителя и непросто по факту, а на самом деле. Я вижу этот живой организм, в котором царит мир, любовь и взаимопонимание. Вижу беседы за ужином, вижу, как мы будем обсуждать фильм или планировать выходные. Я все это настолько отчетливо вижу и верю в это, что не позволю случиться моей будущей семье как-то иначе. Это дело принципа. Это дело моей будущей жизни, в которой будет только мы и никак иначе. Здесь не будет уместно понятие «Я, ТЫ, ОН, ОНА, ОНИ», потому что это уже будет наказанием или все же преступлением против себя. Я знаю, все у меня получиться и сложиться.
- Чего молчишь, дочь? Напугала? – спрашивает и тут же отвечает на свой вопрос. – напугала… . Извини. Но запомни, твой папа не любил меня, а в тебе души не чаял.
- Раньше мам, так было раньше.
Мне хочется давиться слезами, рассказать все то от чего душу наизнанку выворачивает, поделиться своими переживаниями, но это лучше делать не с ней, да и не с кем-то другим. Для этого должны быть другие уши. Те, что в теме. А для мамы это будут вариации разбередить затянувшуюся рану.
Я помню каждый свой день рождения, который проводила у бабушки. Я рвалась на свою малую Родину, рвалась каждый август, когда стала постарше.
Раньше, когда мы были с мамой в Весногорске, я ждала его звонка с поздравлениями. Мне не нужны были деньги, подарки. Мне нужен был он. Мой папа. Один единственный, родной, самый лучший. Но он не звонил, а я не спала долго, ждала до полуночи, проверяла стационарный телефон, потому что иногда думалось, что его мама специально выдернула и папа не может дозвониться, но он не звонил. Никогда. А мама гладила по голове, улыбалась, брала за руку и укладывала спать, как маленькую, читая сказки, а прежде говоря, что, наверное, у папы что-то как-то не получилось, но он обязательно позвонит в другой день. Мама говорила, а я только сейчас понимаю, что плохо было не только мне в такие моменты, но и маме. Мне кажется ее душа так в этот момент билась внутри и рыдала, а я была слишком эгоистична и мала, чтобы понять. А потом я приезжала в Дубравино и ждала там, мне уже было лет двенадцать – тринадцать, когда я приехала в поселок впервые на свой день рождения. На кануне всегда приходила в гости к папе, чтобы он знал, что на свой день рождения я его буду ждать. И я ждала, наивно полагая, что придет. Мы с бабушкой пекли торт, варили шоколадную глазурь, втыкали свечки. Я ждала… . Долго его ждала, каждый свой день рождение после лет до шестнадцати, потому что в свои семнадцать я пошла к нему сама на свой день рождения. Сама. Без торта, подсознательно предполагая исход. Шла к нему, бежала, летела. В глубине души тая надежду, что сегодня он не посадит меня рядом с собой на крылечке и не будет спрашивать «как дела? как учусь?», пока тлеет его сигарета. Сегодня он меня обнимет и, как в детстве скажет, что он меня все еще любит, свою доченьку.