И Галя плакала. Разворачивалась и уходила с глаз сына, что бил своими словами так глубоко, попадая в самое сердце. «Ведь прав,» - понимала она. Ее сын прав.
А еще она замечала, как он, Рома, реагировал на появление Алены. Бледнел, терялся, много молчал. А потом, когда она уходила или играла на улице с братом и сестрой, наблюдал из окна, ловя каждое ее движение, каждый жест, улыбку, мимику.
О стыде Галя старалась не думать. О том, что приняла участие в чьей-то жизни, разрушив ее до основания тоже. Она ведь своего добилась. Вопрос о том счастлива ли она теперь? Женщина будет задавать себе гораздо позже, а сейчас она даже испытывала некоторую зависть, наблюдая за мужем. И ревновала его к прошлому.
Она прекрасна помнила тот день, когда в жизни Ромы прекратила свое существование Алена. Когда девочка вдруг поняла, что отца у нее больше нет. И помнила ту радость, что испытывала. Об этом она не раз пожалеет спустя годы. Поймет девочку и захочет хоть что-то исправить, но это не поможет. Люди взрослеют и понимают о жизни гораздо больше. Разбитую чашу не склеишь. Это да, точно также как не вернешь упущенное время.
В тот день Алена пришла к ним в дом с искренним желанием увидеть отца. На кухне повисло неловкое молчание. Прошлое и настоящее Романа смотрели друг другу в глаза и каждой из них было не по себе. Громов был в своей комнате, отдыхал, а может философствовал о жизни, но, наверняка, слышал, что пришла Алена. Галя в этом была уверенна. Он не поднялся с постели, а она, гражданская жена, лишь сказала, где девушка может найти своего папу. Что это их последняя встреча, Галя поняла сразу. Это ощущение витало вокруг, в том числе и в этой тесной кухне. Там в комнате они были недолго, а потом Алена ушла и больше не появлялась. Рома психовал, напился, обрадовал жену очередной порцией «люлей» и остался один на некоторое время, пока не пришел в себя. А Галя праздновала свою маленькую победу, наплевав на боль и унижения.
******
Жизнь с ног на голову, не иначе, можно было окрестить эти странные «семейные» отношения. Где двое вроде бы и вместе, и вроде бы по разную сторону баррикад, где, казалось бы, есть для чего, кого расти, и к чему стремится, где…., где очень много «где?» - нескончаемый вопрос о грядущей жизни и жизни в принципе.
Галя, скрепя сердцем, рвала и выскребывала эту счастливую жизнь несмотря ни на что. У нее была цель, а препятствия в виде собственных унижений, это лишь маленькие порожки на пути к победе. Она ее осязала, она ее рисовала и видела. Сквозь темный непроходимый лес или же тьму, стремилась вперед. Смешки от Ромы в ее же адрес, не воспринимались, потому что там за его сарказмом она видела куда больше.
Он часто называл ее дурой. Когда находился в прекрасном настроении баловал рассказами о делах насущных, о том, как в очередной раз отхватил большой куш, подставив или же хорошенько «наебал», как он любил говорить, недалекого соратника в бизнесе. А она восхищалась, потому что сама также бы вот не смогла: ни нож в спину соседу или же близкому другу, ни плевок в лицо, даже если за правду, да и обманывать людей она не умела, жизнь не научила. Зато им …. Ему заглядывала в рот и радовалась каждому его успеху, стараясь не пропускать через себя те возможные ощущения от пострадавших, а таковых было много, ведь «бизнес не терпит жалости и уж тем более человечности», так любил повторять он, часто при детях, а она соглашалась. Не потому что боялась ослушаться, а потому что считала, что он прав. Рома всегда и во всем прав.
Галя напоминала беззащитного маленького ребенка. В свои тридцать, а ума не больше, чем у нее же восемнадцатилетней. Мать не пыталась помочь и вытащить, как, например, это было у Лены. Женщина осталась одна, ее надежный тыл и человек решающий все проблемы ушел, и не знала, чем теть Наташа может помочь своей дочери. Лишь пожимала плечами и плакала рядом с той, когда пыталась пожалеть.
Но однажды глаза распахнулись. У взрослого ребенка по имени Галя, вдруг прояснилось зрение. Ей было тогда почти тридцать четыре, когда она вернулась в дом и зачуяла неладное. Спешным шагом, но словно мышь, она кралась к двери в залу, где было подозрительно тихо и в тоже время, как-то по-особому шумно и непонятно – детский едва ли уловимы плач почти взрослого Игоря. Она смотрела в щелочку: это напоминало показательную порку: на диване положив руки на колени сидела Алина с перепуганными глазами, здесь же, но забившись в угол сидел сын.
- Папа, не надо, - бормотал он своим едва начавшим ломаться голосом.