Ромка даже задремал. А когда открыл глаза, увидел перед собой недовольное лицо отца. Все понятно. Городок небольшой, почти как среднестатистическая деревня: сплетни разносятся со скоростью света. Значит, в курсе.
- Вот так значит. …
И в нос парня ударил запах перегара.
- Позорить меня вздумал , щенок? – вопрос был риторический.
Николай Степанович не ждал на него ответа. Он все решил в своей голове, своим нетрезвым мозгом и, давно принял верное решение, помочь мог ему, только ремень.
Наверное, это даже звучит смешно. Но одиннадцатикласснику Роме Громову часто «прилетало». Ударить можно, унизить нельзя. Бред. Все это унижало Романа, унижало настолько, что в душе у парня просыпалась ярость. Нет. Он не мог обидеть собственного отца, дать тому сдачу. Воспитан так, с молоком матери впитал: папу трогать нельзя, каким бы он не был, он отец, человек, который дал ему жизнь.
Ромка зажмурился. Ему уже давно не было больно от хлёстких ударов кожаным солдатским ремнем с портупеей, физически не больно. Парень просто не мог смотреть на свое унижение и довольные от извращенной пытки глаза родителя. А Николай Степанович чувствовал силу и власть над своим охламоном, не понимая, что с каждым ударом сердце юного Ромки черствеет, что вот так жестокость поражает жестокость, которая рано или поздно даст о себе знать : выльется во что-то страшное и непонятное. Но это потом, а пока… Рома думает о чем угодно, только не об акте экзекуции. Отвлечься, чтобы все это закончилось быстрее.
*****
Ему помогают карие глаза Ленки. Сколько раз испытывая боль и унижение он представлял именно их. Эти глаза виделись ему чем-то родным и близким, тем, что верит в тебя, надеется и ждет, почти, как мама… .
- Да, что ж ты творишь?!
Слышится Роме сквозь видения. Парень все еще не открывает глаза. Мама. Его снова спасает мама. Клавдия Ильинична кидается на мужа, пытаясь выдернуть из крепких мужских рук ремень и сама же получает. Парень открывает глаза, когда понимает, что его больше не бьют, а удары продолжаются… .
Его начинает трясти и даже хочется убить собственного отца. Ромка хватает руку Николай Степановича, еще чуть-чуть и ударит. Да, вот мать выкрикивает: «Не надо». И Ромка просто скручивает отцовские руки, выхватывает злосчастный ремень и со словами: «Делайте, что хотите», уходит, громко хлопнув дверью.
На улице свежо. Куда идти? Сам не знает. Раньше, в подобных случаях, бежал к Уфимцевым. А теперь? Стоит ли после случившегося? Парень долго мнется, поглядывая через дорогу, пока за ним следом не вылетает раздетая мать, в одном платьишке. Она хватает за руку сына и со слезами на глазах, умоляет:
- Рома, сыночек, родненький. Извинись. Нельзя так. Он папка твой. Понимаешь?
И в глаза так смотрит, будто душу выворачивает. А у парня от злости сводит зубы. Он скрежет ими и не понимая смотрит на мать. Как так можно? Как можно жить с этим? Терпеть все это? И продолжать любить?
Он никогда не будет таким, как отец! Не будет пить. Его дети никогда не будут нуждаться. И бить он их не будет, пальцем не тронет. Никогда. Он ни копия отца. Нет. Ни в коем случае!
- Мам, зайди в дом. Холодно. Заболеешь.
Клавдия Ильинична шмыгает носом и продолжает тянуть сына за руку, отчаянно пытаясь того завести внутрь.
- Пожалуйста, сынок, - шепчет она. – Я тебя очень прошу.
Любил ли он свою мать? Пожалуй, любил. Ненавидел? Ни в коем случае! Понимал? Скорее «нет», чем «да». Но все равно любил, потому что мама, потому что родная. Это она гладила его по голове, когда тот был малышом, ласкала его, прижимала к груди и шептала добрые слова своему единственному сыну, своему Ромашке.
И Ромка, глядя в материнские полные отчаяние глаза, шел словно подневольное существо в дом, приближался к ненавистному родному отцу и сквозь силу, перешагивая через себя, выдавливал: «Пап, прости. Я больше так не буду…»
Николай Степанович одарил внимательным взглядом сына, будто оценивая…
- Смазливый ты, маменькин сынок. Тряпка ты, Ромка! За юбкой бабской прячешься.
И Ромка потупил взор. Опустил взгляд на собственные носки, изучая заштопанную матерью дырку на большом левом пальце.
- Молчишь? Молчи. Правильный ход. Клавка! - отец окликнул мать. – За портвишком сбегай, трубы гореть скоро начнут.
--------
«Ненавижу» - чеканил мозг парня. «Ненавижу»- теперь уже проговаривал, зло смотря на мать. И снова твердил свирепое «ненавижу», адресованное отцу.
Ну, не понимал Ромка, как это возможно? Как можно вот так: заглядывать в «рот» человеку, что еще некоторое время назад издевался над тобой, бил, оскорблял. Не понимал он ее, эту несчастную и заплаканную женщину, и в тоже время жалел. Она же мама… .
- Мама, - в полголоса, глядя в след убегающей матери, что, наверняка, торопилась в магазин за портвейном.
Странная женщина, что некоторое время назад просила, умоляла его завязать с этим пагубным пристрастием, а сама спешила удовлетворить потребности своего нерадивого супруга.
*****
Ленка же на протяжении нескольких часов сидела в спальне и смотрела в одну точку. Её пальцы то и дело касались не так давно впервые поцелованных губ. В голове все будто с ног на голову перевернулось. И никак не укладывалось поведение Ромки. Он же друг?
И тут же параллельно вопрос: а друг ли? Давно ли их смешки, беззаботное привет- пока и держание за руку, переросло в нечто большее? И неожиданное: а было ли приятно, когда его теплые губы коснулись ее? «Конечно, было» - нашлась Ленка, отчего-то про роняя каждое слово вслух. По телу, будто миллион электрических разрядов и в сердце непонятные ощущения- сжет, а приятно.
Лена жмурится, отрицательно качает головой, отгоняя ненужные воспоминания подальше. Ни к чему. Ни к че-му хорошему это не приведет. Столько шуму наделали!!! А что скажут мама и папа?
И неожиданно для себя голову в сторону поворачивает, в окно. А там, в ограде на против, стоит Рома, практически босой. В одних носках. На снегу.
- Дурачок! Простудится! – вполголоса в тишину.
И тут же поднимается с места. Ей хочется бежать. К нему. Схватить за руки и сколько есть мочи, тянуть, а ещё отругать. В конце концов, он уже не ребенок! Восемнадцать лет, почти взрослый!
И себя саму останавливает. Нет. Не пойдет.
А когда, все же решается бежать к соседу. Видит, как на улицу выскакивает Клавдия Степановна, в одном платьице, и тянет за руку сына, видимо, прося того зайти в дом.
«Опять отец», - понимает Лена, да и не сомневается в своих выводах. О жестокости и любви к руководству дяди Коли, на их улице известно всем.
Сердце сжимается. Хочется поддержать Рому, да он не поймет. В очередной раз прогонит и скажи, что это ее выдумки. Выдумки, о которых известно всем и каждому. Выдумки, от которых больно. Выдумки, которые «убивают».