— В машину, — сказала она.
— Катя, у нас тут…
— В машину.
— Пётр Иванович как раз…
— Миша. Я третий раз повторяться точно не буду.
Я посмотрел на её лицо и понял, что дальнейший спор приведёт либо к новой папке, либо к рукоприкладству уже без канцелярских посредников.
— В больницу? — уточнил я.
— В больницу. Ты вчера обжёг человека голой рукой, ночью сушил бульон пальцами, а теперь делаешь вид, что всё в порядке. Нет, дорогой братец, сегодня тебя посмотрит специалист.
— Очень заботливо.
— Я ещё и злюсь. Не путай.
Дорога оказалась быстрой. Сергей гнал Руссо-Балт увереннее обычного, но не нарушая достоинства дворянского экипажа. Москва за окнами уже проснулась: лавки открывались, трамваи с искрящими установками на крышах звенели на поворотах, над городом медленно ползли дирижабли, а уличные мальчишки разносили свежие газеты, выкрикивая новости так, будто от силы их лёгких зависела судьба Империи.
Больница, к которой мы подъехали, выглядела куда внушительнее той, где я очнулся. Не частная лечебница на несколько палат, а целый комплекс из трёх корпусов, с колоннами у главного входа, широкими окнами и гербом медицинского ведомства над дверями. На вывеске значилось:
Московская Императорская клиническая больница имени святителя Алексия
У входа суетились многочисленные извозчики, санитарные автомобили, сёстры милосердия и люди самого разного состояния здравия и кошелька. И уже рядом можно было почувствовать мощный запах лекарств, идущий от самой больницы.
Сестра уверенно повела меня внутрь.
— Ты здесь ориентируешься слишком хорошо, — заметил я.
— После маменьки трудно не ориентироваться.
Я сразу замолчал.
Внутри нас провели не в общий приёмный покой, а в боковое крыло. Там было тише, чище и как-то напряжённее. На дверях кабинетов висели латунные таблички: «Лекарская магия крови», «Нервные повреждения», «Аурическая диагностика», «Стихийные расстройства». Последнее сильно мне не понравилось, но именно туда меня и повели. Врач же оказался сухим стариком с аккуратной бородкой, круглыми очками и усталыми глазами, в которых усталость застыла навечно.
Доктор медицины и магии Семён Аркадьевич Вельяминов
— Екатерина Алексеевна, — сказал он, поднимаясь. — Рад видеть. Хотя поводы наших встреч обычно не отличаются хорошими причинами.
— Доброе утро, Семён Аркадьевич. Это мой брат, Михаил.
— Наслышан, наслышан. — Доктор посмотрел на меня внимательно. — Расскажите же мне, в чём же причина вашего здесь сегодня появления? Неужели спонтанное проявление магических способностей?
— Они самые, Семён Аркадьевич. Не сообщил мне об этом, наглец этакий. Сказал, что случайно проявились магические способности огненной стихии.
— Восемнадцать лет?
— Да, — ответил я.
— Любопытно. Не невероятно, но любопытно. Обычно родовой дар, если он есть, проявляется куда раньше. Детские вспышки, подростковые срывы, первые управляемые реакции к двенадцати-шестнадцати годам. После восемнадцати пробуждение случается редко.
— Но случается? — спросил я.
— Да. Травма, сильное потрясение, пограничное состояние, иногда лекарское вмешательство. У вас, как я понимаю, было всё сразу. Граната — прекрасный способ напомнить организму, что он смертен.
— Ничего себе терапия.
Доктор хмыкнул:
— Это сложно назвать терапией. Скорее экстремальный способ активации способностей. Ну, и повод написать статью, конечно же.
Екатерина побледнела:
— Семён Аркадьевич…
— Шучу, Екатерина Алексеевна. Почти. Однако обследовать нужно тщательно.
Он позвонил в маленький серебряный колокольчик. В кабинет вошли двое помощников: молодой врач и сестра милосердия с необычной тёмно-синей повязкой на рукаве. По приказу Вельяминова они начали приносить артефакты. И вот тут я понял, что попал не в больницу, а в смесь лаборатории Теслы, кабинета спирита и лавки безумного ювелира.
На стол легли стеклянные шары в латунных кольцах, плоские зеркала с мутной глубиной, кристаллические линзы, серебряные иглы, медные обручи, тонкие цепочки, чаши с водой, каменные пластины с вырезанными знаками и какой-то прибор, подозрительно напоминающий граммофон, только вместо трубы у него торчала спираль из синеватого металла.
— Екатерина Алексеевна, вам лучше выйти, — сказал доктор.