Половину запасов мы разлили быстро, и именно тогда на площадь вышел городовой, которого я видел ещё на рассвете. За ним шли двое помощников, и по их лицам было понятно, что бесплатный бульон успел превратиться в административную проблему. Толпа, пусть и мирная, всё равно была толпой, причём управляемой на честном слове. А власть, как и везде, плохо переносила людей, собравшихся без особого разрешения.
— Это что за лавочка? — спросил городовой, подойдя к столу. — Кто разрешил торговлю на площади?
— Мы не торгуем, — ответил я, положив половник на край бака. — Мы угощаем прохожих в рамках благотворительной акции дома Читаловых.
— Свернуть немедленно.
— На каком основании?
Городовой не ожидал вопроса, а потому нахмурился, сведя кустистые брови к центру переносицы.
— На основании скопления народа. Распоряжение есть не допускать таких собраний. Значит, прямо сейчас вы должны всё свернуть без всяких пререканий.
— Скопление народа стоит в очереди за горячим бульоном, никого не теснит, проход не перекрывает и денег с него никто не берёт. Если у вас есть письменное распоряжение о запрете благотворительности, я с интересом его прочитаю и уж поверьте, постараюсь разузнать, от чего же такие приказы появились.
Екатерина бросила на меня взгляд, в котором одновременно жили гордость и желание ударить чем-нибудь тяжёлым за врождённую способность нарываться. Городовой покраснел, а его помощник уже махал рукой кому-то на соседней улице. Через несколько минут подошло подкрепление, и воздух снова начал густеть.
Но тут люди в очереди притихли. Кто-то начал отходить, кто-то, наоборот, сжал кружку крепче, словно из неё могли отобрать не бульон, а право на маленькое утреннее тепло. Я почувствовал, как в груди поднимается злость, но теперь старался держать её под замком, потому что пять баллов по Распутину в толпе могли натворить беды больше, чем пользы.
— Люди, — раздался из толпы хрипловатый голос, — что за шум из-за кружки бульона?
Люди расступились, и к столу вышел седой военный в простой, но безукоризненно сидящей форме. На нём не было показной роскоши, зато орденские планки и манера держаться говорили громче любого золота. Городовые, ещё мгновение назад готовые давить нас служебным рвением, вдруг расплылись в поклонах так дружно, что я сразу понял: перед нами не просто прохожий ветеран с хорошей осанкой.
— Юрий Платонович, — шёпотом сказал Звёздин у меня за спиной. — Курков. Генерал-майор Первой Гвардейской Московской бригады.
— Господин генерал-майор, — я поклонился достаточно уважительно, но без раболепия. — Михаил Алексеевич Читалов, к вашим услугам.
— Читалов, значит, — произнёс военный, внимательно меня разглядывая. — Это у вас ресторан недавно взорвали?
— У нас, ваше превосходительство.
— А теперь вы решили Москву бульоном лечить?
— Пытаемся начать с малого. Не всё же господ и купцов кормить.
Курков усмехнулся, потом протянул руку к ближайшей кружке.
— Налейте и мне вашего диковинного бульона, Михаил Алексеевич. Раз уж городовые так встревожились, надо понять, чем именно вы угрожаете порядку.
Я налил ему полную кружку. Генерал поднёс её к лицу, вдохнул пар, сделал глоток и неожиданно надолго замолчал. В его строгом лице что-то дрогнуло, будто горячий вкус достал не желудок, а куда более дальнюю память.
— Интересная задумка, — сказал он наконец. — Покойная бабка моя похожий крепкий бульон варила, когда я ещё босым мальчишкой по деревне бегал с шеей простуженной. Только она день у печи стояла, а вы, выходит, в сухой кусок его загоняете.
— Мы ещё дорабатываем способ, ваше превосходительство.
— Дорабатывайте, — он сделал ещё один мощный глоток круто заваренного бульона и добавил: — В бригаду как-нибудь загляните, поговорим о такой еде подробнее. Солдату в дороге горячее важнее многих красивых слов, а если это можно возить без кухонного обоза, то разговор выйдет не пустой.
— С почтением прибуду, Юрий Платонович.
Я уже чувствовал, как внутри начинает разворачиваться новая цепочка возможностей: бригада, армейские поставки, испытательная партия, рекомендации, совсем иной масштаб. Но додумать я не успел, потому что разговор перекрыл резкий хлопок выстрела.
Толпа рванулась. Не вся сразу, а волной, как ткань, которую дёрнули за край. Где-то справа закричала женщина, кто-то уронил кружку, горячий бульон плеснул на мостовую, и в образовавшемся просвете я увидел двух сцепившихся мужчин. Один держался за ворот другого, второй пытался выдернуть руку из кармана, а потом в его пальцах мелькнул револьвер.