Хотя здесь больницы были иными. Нет тебе пищащих приборов, нет электрического света, да даже постоянных уколов удалось избежать. Зато над дверью висели светящиеся в темноте защитные знаки, а у кровати стояли кристаллические пластины, которые то охлаждали рану, то вытягивали из неё воспаление, то, по словам доктора, «успокаивали остаточную стихийную возмущённость». Звучало почти научно, хотя, если наукой не заниматься, то весь мир точно будет магией.
Доктора держали меня под наблюдением несколько дней, а потом ещё несколько, потому что боевое рассечение водной стихией оказалось куда неприятнее обычной рваной раны. Нога заживала медленно, несмотря на мази, перевязки и регулярные сеансы лекарской магии. Доктор Вельяминов, заглянувший ко мне после известия о случившемся, долго хмурился над карточкой, потом сказал, что я «одарён талантом притягивать клинически любопытные обстоятельства», и запретил пользоваться магией хотя бы неделю. Ну, а я что? Не по своей воле это делал, а в качестве самозащиты. Но под злым взглядом доктора всё же пришлось капитулировать и согласиться с его требованиями.
Виктор Андреевич Сомов навещал меня ещё дважды. Не допрашивал так жёстко, как в первый день, но задавал вопросы, на которые я по-прежнему не имел нормальных ответов. Стрелка в парке не нашли. Личность водного мага устанавливалась, но обугленный скелет, как выяснилось, не слишком охотно делился биографией. Молотова похоронили быстро, редакция «Красного Июля» выпустила злую статью, где осторожно намекнула на провокацию, не называя ни меня, ни Тайную полицию прямыми виновниками, что само по себе говорило о наличии в редакции не только ярости, но и инстинкта самосохранения. Постарайся они выдать особенно злую статью, то недолго было и дождаться отряда Тайной полиции, чего никому разумному не хотелось.
Я же большую часть времени читал. Сергей привозил мне книги из отцовского кабинета, Екатерина добавляла к ним газеты и деловые отчёты, а Мария с Верой, когда их наконец пустили на короткое посещение, принесли роман, выбранный, кажется, по принципу «чтобы Миша не умер от скуки окончательно». Литература этого мира оказалась странным зеркалом моего прошлого. Часть имён сохранилась, часть исчезла, часть изменилась так, что я несколько раз перечитывал обложки, пытаясь понять, шутит ли надо мной вселенная.
Пушкин здесь всё равно был Пушкиным, и это почему-то успокоило меня сильнее любых лекарских кристаллов. Гоголь тоже нашёлся, хотя его биография ушла в сторону после службы при одном из малороссийских магистратов. Толстой существовал, но писал меньше о войне и больше о дворянской морали, потому что больших войн с начала девятнадцатого века мир почти не знал. Достоевский оказался ещё мрачнее, что казалось невозможным, пока я не добрался до романа о маге-следователе, сходящем с ума от чужих мыслей. А вот некоторых знакомых имён не было вовсе, и эти пустоты ощущались странно, словно на книжной полке истории кто-то вырвал несколько важных корешков.
Но я не только читал, часто думая о том, кто же мог организовать новое покушение. Воробьёвы подходили слишком хорошо, чтобы не подозревать их первыми. Я отказал Игорю, влез в армейское снабжение, получил внимание Куркова и публичность, которая мешала тихо сломать меня через банки или поставщиков. Для рода, кормящегося военными контрактами, признавать нового человека точно не хотелось. Устранить меня быстро, пока производство не окрепло, было логично, особенно если руками наёмников, которых потом можно списать на левых, провокаторов или случайное уличное безумие.
Но была и вторая версия, куда неприятнее. Кто-то уже убил Алексея Петровича и прежнего Михаила. Вернее, прежний Михаил не умер сразу только благодаря тому, что в тело засел я, но организатор покушения об этом знать не мог. Для него дело осталось незавершённым. Отец мёртв, сын выжил, а значит, возможный свидетель и наследник всё ещё ходит, задаёт вопросы и каким-то образом стремительно обрастает связями.
Самое мерзкое состояло в том, что обе версии могли быть верны одновременно.
Выписали меня с тростью, которую я почти сразу выкинул, ощущая достаточные силы в ноге, строгими указаниями и предупреждением, что если я снова попытаюсь геройствовать на раненой ноге, то доктор лично привяжет меня к кровати медицинскими ремнями. Екатерина встретила меня у входа в больницу, осмотрела с головы до пят и не стала обнимать только потому, что вокруг было слишком много народу.