— Опасная штука. Вроде баловство, а вторую хочется.
Лучшей похвалы от него ждать не приходилось. Но даже так радость продержалась около пяти минут.
Сначала в одном из ящиков раздался резкий треск, похожий на маленький выстрел. Мы все обернулись. Из щели между досками брызнула пена, потом послышался звон падающего стекла. Рабочий, стоявший рядом, выругался и отскочил. Через несколько секунд треснула вторая бутылка, уже на столе, и осколки разлетелись веером. Один из них полоснул молодого парня по руке, оставив на коже длинную кровавую линию.
— Всем назад! — рявкнул я так резко, что даже Пётр Иванович замер.
Цех сразу ожил, но уже тревожно. Раненому перевязали руку, ящики оттащили от прохода, давление в аппарате сбросили, а я, глядя на мокрое стекло и пену на полу, почувствовал, как внутри вместо радости включается холодный расчёт. Это был не просто производственный сбой. Это была смерть бренда, если подобная бутылка взорвётся у покупателя дома, в лавке или, не дай бог, у ребёнка в руках.
— Работаем по новым правилам, — сказал я, когда шум немного стих. — С этой минуты каждая бутылка сортируется по толщине стекла. Тонкое, мутное, с пузырями, с трещинами, с неровным горлом — в брак. Каждая партия получает номер в журнале. Давление фиксируется. Время охлаждения фиксируется. Кто заливал, кто укупоривал, кто осматривал — всё записывается. Любая лопнувшая бутылка — отдельная отметка. Без осмотра партия не выходит из цеха ни под каким предлогом.
— Это же время, барин. — мастер поморщился.
— Это жизнь. И деньги. Если бутылка взорвётся в руках покупателя, мы можем закрываться раньше, чем откроемся.
Екатерина уже писала. Быстро, чётко, без лишних вопросов. Вот за это я всё больше её уважал: спорить она могла до хрипоты, но если понимала необходимость, превращалась в машину организационного порядка.
Пока рабочие наводили порядок, появилась новая неприятность.
Сергей вошёл в цех так быстро, что я сразу понял: дело не в пробках и не в стекле. Обычно он двигался спокойно, экономно, как человек, который прожил достаточно, чтобы не бегать без крайней нужды. Сейчас же на лице у него было то самое выражение, от которого у меня внутри всё сжалось.
— Михаил Алексеевич. Екатерина Алексеевна. Вера не вернулась после занятий.
Екатерина побледнела мгновенно:
— Как не вернулась?
— Из гимназии вышла, но домой не приехала. У Марии спрашивали — та говорит, что Вера сказала, будто заедет ненадолго по одному делу, но куда именно, не объяснила.
Первая мысль была самая дурная — похищение, с будущим давлением на семью. Грязно, но чертовски эффективно.
Воробьёвы, неизвестный организатор убийства отца, люди, охотящиеся за бумагами, кто угодно. Мозг мгновенно нарисовал слишком много вариантов, и ни один не был хорошим. Екатерина уже схватила перчатки, Сергей готов был ехать по знакомым, а я вцепился в трость так, что пальцы заболели.
— Сначала гимназия, потом подруги, потом лавки и типографии рядом с маршрутом, — сказал я. — Сергей, кто мог её видеть?
— Кучер гимназического двора сказал, что барышня спрашивала дорогу к типографии на Мясницкой.
— Типография?
Мы с Екатериной переглянулись. Через двадцать минут «Руссо-Балт» уже стоял у мрачного двухэтажного здания, из которого пахло краской, бумагой и горячим металлом. Веру мы нашли внутри, у стойки приёмщика заказов. Она стояла прямая, бледная и очень старалась выглядеть взрослой, но по глазам было видно, что она уже поняла: дело зашло слишком далеко, а назад идти поздно.
Перед ней лежали листы с набросками этикеток: «Шипучія воды М. А. Читалова».
И ниже, крупно, с завитушками: «Свобода въ каждомъ пузырькѣ».
Я закрыл глаза на секунду. Прекрасно… Просто великолепно!
Для четырнадцатилетней девочки это звучало красиво, современно и гордо. Для меня, человека, недавно допрошенного Тайной полицией после встречи с левым корреспондентом, это звучало как приглашение жандармам вломиться с обыском, а конкурентам — написать донос с красивым бантиком поверх сургуча.
Приказчик, круглый мужчина с жирным блеском на лице, как раз расписывал Вере стоимость полного тиража. Судя по сумме, он решил, что перед ним неопытная дворянская девочка с доступом к семейным деньгам, и собирался содрать с неё не просто лишнее, а почти всё, что позволяла совесть. Причём совесть у него была явно маленькой, больной и давно не выходила на свет.