Борис снова посмотрел в бумаги. На одном из фотографических снимков был виден юноша на лесной дороге, стоящий на одном колене среди дыма, пепла и срезанных ветром ветвей.
— Он спас много знатных людей, — сказал государь. — Дал время для отступления, пока не прибыли отряды Тайной полиции. Но до того, по показаниям Ветрова, помог стабилизировать повреждённый дирижабль, иначе число погибших было бы кратно выше.
— Наградить, — резко сказал Всеволод. — И немедленно взять под наблюдение.
— Наградить стоит, — согласился Борис. — Но не сейчас.
— Почему?
— Потому что часть похищенных всё ещё у врага. Пока они не найдены, публичная награда одному спасённому герою превратится в признание нашей слабости для семей тех, кого мы не вернули. Сначала — найти оставшихся. Потом — награды, благодарности, речи и все прочие утешения. — Он закрыл папку. — Читалова лечить. Охранять ненавязчиво. Не давить, пока он полезен и пока сам не понимает, насколько заметным стал. Магическому ведомству подготовить закрытое заключение. Тайной полиции — выяснить, кто дал мятежникам дирижабль, подавители и списки гостей. Жандармерии — перекрыть город без показательных истерик со стороны радикалов. Один удавшийся эпизод не должен дать им понимание того, что возможно и дальше атаковать государство без ощутимых последствий. Мы обязаны ответить самым жестоким образом. Всё, выполнять.
Глава 19
Мне в очередной раз пришлось покидать больницу с чётким пониманием того, что стоит обзавестись уже личным лекарем, чтобы каждый раз не посещать при этом лечебных учреждений.
К счастью, в этот раз лекари не стали держать меня дольше необходимого. Доктор, уставший от моего лица почти так же, как я от его кабинета, ограничился сеансом оздоравливающей магии, перевязкой, длинным списком запретов и ещё более длинным взглядом, в котором читалось всё его мнение о молодых дворянах, регулярно оказывающихся то под гранатой, то под водяным клинком, то внутри падающего дирижабля.
— Покой, — сказал он, вручая мне бумаги. — Настоящий покой, Михаил Алексеевич. Не ваш обычный покой, после которого жандармы присылают раненых, а газеты требуют комментариев.
— Доктор, я постараюсь.
— Вот именно этого я и боюсь. Когда вы стараетесь, в городе что-нибудь горит.
Спорить было трудно, а потому я подписал всё, что требовалось, забрал рекомендации, накинул пальто и вышел в коридор. Нога болела меньше, чем могла бы, плечо тянуло, в рёбрах ещё жила тупая тяжесть, зато голова работала достаточно ясно, чтобы я начал строить список дел уже на лестнице. Нужно было понять, что с цехами, как Екатерина пережила очередную мою госпитализацию, что пишут газеты о турнире, как дела у Натальи, что сказал Ветров, и почему второй свет внутри моего дара так напугал всех, кто видел проверочные приборы.
У выхода я ожидал увидеть Сергея, но вместо этого увидел целую колонну автомобилей. Перед больницей стояли четыре машины с одинаковыми тёмно-зелёными кузовами и небольшими знаками на дверцах: золотой журавль, держащий в клюве ветвь чайного дерева. Символ Гладковых. Возле автомобилей находились люди в строгих пальто, без показной формы, но с той собранностью, которую нельзя купить вместе с дорогой тканью. Они смотрели на улицу, окна, крышу больницы, прохожих и даже на вывеску аптечной лавки напротив, не упуская из внимания ничего.
Среди них я ощутил магов. У двоих аура была жёсткой, ощутимой, собранной, боевой. Рядом с центральной машиной стоял пожилой человек в форме медицинского отделения с серебряной цепью лекарского общества на груди. От него не шло элементального давления, тогда как густая теплота валила плотной волной. Личный маг-лекарь, вероятно крайне дорогой специалист, которого держат при человеке, жизнь которого ценна до невозможности.
Один из охранников подошёл ко мне и поклонился.
— Михаил Алексеевич Читалов?
— Он самый.
— Господин Гладков просит уделить ему несколько минут. Машина подана. Мы доставим вас домой после разговора.
«Просит», значит. Сказано было вежливо, даже почтительно, но вся улица перед больницей говорила, что просьба здесь лежит на очень крепком фундаменте. С такими людьми шутить не стоило. Отказать можно, конечно, дворянство ещё давало право на красивую глупость, но только идиот отказался бы от разговора с главой рода, чья внучка недавно едва не улетела через сорванную дверь дирижабля.
— Ведите.
Меня проводили к центральному автомобилю. Дверцу открыл другой охранник, внутри пахло дорогой кожей, сухими травами, табаком и чем-то медицинским. На широком сиденье напротив уже ждал старик.