Курков лично проверил мой контур.
— Силы есть? — спросил он тихо.
— Есть.
— Уверены?
— Достаточно.
— Воробьёв будет давить сразу. Он считает вас слабым после больницы. Не пытайтесь перекричать его огнём. Пусть тратится.
— Я так и собирался.
— Тогда не умрите. Мне нравятся ваши сапоги.
— Очень трогательная забота.
Воробьёв стоял напротив, снимая перчатки. Его руки уже светились красноватым жаром. Улыбался он спокойно, уверенно, с удовольствием человека, который получил возможность публично наказать раздражающего выскочку и ещё выйти из этого защитником собственного достоинства.
— Готовы, господа? — спросил Оболенский.
Курков посмотрел на меня. Я кивнул.
— Готов.
Воробьёв атаковал сразу, едва дождавшись команды. Он выбросил вперёд обе руки, и по кругу ударила широкая волна огня. Пламя шло низко, быстро, с загибом к моим ногам, заставляя либо отступить, либо прыгнуть, либо принять жар на защиту. Я выбрал отступление и воздух. Сдвинул поток в сторону, не гася пламя полностью, а отводя его дугой мимо себя. Барьер за спиной вспыхнул, зрители отшатнулись.
Второй удар пришёл сверху.
Короткие огненные всплески, плотные, как кулаки. Один, второй, третий. Я поднял защиту, смешивая жар и воздух, создавая перед собой дрожащую прослойку. Первый удар распался, второй продавил слой и обжёг рукав, третий едва не достал грудь. Контур на моём жилете мигнул жёлтым.
Воробьёв наступал. Он был хорош. Очень хорош. Тренированный родовой маг, привыкший к бою на ограниченном пространстве. Огонь у него был чище моего, послушнее, плотнее. Он бил сериями, менял высоту, подрезал дистанцию, вынуждал двигаться по кругу туда, куда ему нужно. Несколько раз я едва успевал уходить, и каждый раз толпа шумела громче.
— Что-то не видно вашей знаменитой живучести, Читалов! — крикнул он, посылая очередной веер пламени.
Я не ответил. Нельзя было сбивать дыхание. Я в ответ только считал. Его атаки были сильными, но слишком щедрыми. Воробьёв хотел не просто победить. Он хотел унизить. Показать, что я слаб, что мои газетные подвиги — случайность, что против настоящего родового мага я могу только пятиться. Он вкладывал в удары больше силы, чем требовалось, и каждый раз его огонь вспыхивал чуть ярче, чем нужно. Красиво. Эффектно. Дорого.
Я отступал. Шаг назад, поворот, защита, сдвиг воздуха, короткая вспышка в землю, чтобы сбить его следующий выпад. Один раз я поднял огонь навстречу, но тут же понял: в чистой силе проиграю. Тогда ушёл ниже, крутанул поток пыли с площадки и заставил его пламя потерять форму на долю секунды.
Но Воробьёв разозлился. Он поднял обе руки, и вокруг него развернулся огненный венец. Гости ахнули. Оболенский довольно улыбнулся. Я почувствовал, как жар давит на лицо даже через защиту.
— Хватит бегать! — крикнул Игорь.
Он ударил. Пламя пошло спиралью, сжимаясь к центру круга, отрезая мне боковые отходы. Хороший приём. Если принять на защиту — продавит. Если отступить — упрусь в барьер. Если прыгнуть — подхватит сверху.
Тогда я впервые за бой использовал воздух по-настоящему. Я резко вытянул поток из центра спирали вверх, вырывая из его огня дыхание. Пламя Воробьёва на миг просело, потеряло жадность, стало ниже и тоньше. Этой секунды хватило. Я шагнул внутрь, почти навстречу удару, чувствуя, как жар обжигает щёку, и собрал собственную силу не в шар, не в волну, а в узкий горячий толчок.
Воздух сжал пламя. Пламя окрасило воздух. Удар получился коротким, мощным и злым. Огненно-воздушный клин вошёл в защитный контур Воробьёва под грудь, не прожигая тело, но пробивая магическую оболочку. Нагрудный индикатор вспыхнул красным, его отбросило назад, ноги скользнули по камню, и он рухнул на одно колено у самой линии круга.
Тишина наступила мгновенно. Оболенский побледнел.
— Поражение, — произнёс он, и голос его не скрывал злости. — Секундант признаёт поражение Игоря Васильевича Воробьёва.
Курков кивнул:
— Принято.
Толпа выдохнула. Кто-то начал хлопать, потом ещё несколько человек, затем аплодисменты стали громче. Этого хватит газетам на неделю светских хроник.
Я опустил руки. Силы уходили быстро. Пальцы дрожали, лёгкие болели, в голове шумело. Но я стоял, пусть и желал рухнуть на ближайший стул, чтобы мало-мальски перевести дыхание.
Екатерина смотрела на меня из-за барьера. Бледная, прямая, с глазами, в которых было всё сразу: страх, гордость, злость и облегчение. Наталья стояла чуть дальше, рядом со старшим Гладковым. Она не хлопала. Только смотрела.