— У девицы хороший инстинкт.
— У Гладковых плохих инстинктов не держат. Они купцы. Половина их дела в том, чтобы проявлять свои инстинкты.
Но вечер не собирался идти мирно. Когда Воробьёв задел Екатерину снова, на этот раз достаточно громко, чтобы слова легли в зал грязным пятном, Читалов двинулся вперёд без задержки. Не вспыхнул. Не начал кричать. Не стал искать поддержки взглядом. Просто подошёл и бросил вызов.
Старший едва заметно выпрямился:
— Интересно. Воробьёв не самый худший дуэлянт.
— Он ранен, — тихо сказал младший. — Он не успел восстановиться полностью.
— Тем важнее посмотреть, что останется, когда тело мешает силе.
Они вышли во двор вместе с остальными гостями, но заняли место чуть в стороне, за группой офицеров, откуда было видно и круг, и лица секундантов. Появление Куркова в роли секунданта Читалова младший отметил коротким взглядом.
— У мальчика появляются хорошие щиты.
Воробьёв начал сильно. Чистый родовой огонь, поставленная школа, уверенная атака, работа сериями. В техническом смысле он был лучше. Это было видно сразу. Сильнее поставлен корпус, ровнее выход энергии, меньше лишних движений, лучше контроль над температурой края. Такой маг мог уверенно побеждать в клубных дуэлях и казаться опасным противником большинству неподготовленных одарённых. Читалов отступал.
Младший на мгновение сжал бокал так сильно, что стекло хрустнуло:
— Не справляется.
— Смотри внимательнее.
Отступление Читалова не было паникой. Неровное, тяжёлое, с явной экономией сил, но осознанное. Он не пытался победить огонь огнём. Он тратил пространство, заставлял Воробьёва тратить энергию, работал не формами, а срывами форм. Воздух у него выходил грубо, но там, где другой неопытный маг ставил бы щит, Читалов менял условия удара. Сдвигал пламя. Гасил его дыхание. Разрывал край.
— Он чувствует среду, — сказал младший почти беззвучно.
— Наконец.
— Это выше расчёта.
Когда Читалов вошёл внутрь огненной спирали Воробьёва, младший перестал чесать шрам. Его рука застыла у лица. Старший, обычно неподвижный, подался вперёд на едва заметную долю. Удар получился неправильным. Воздух сжал пламя, пламя утяжелило воздух, и вся связка ударила в контур Воробьёва под таким углом, что защита не успела перераспределить нагрузку. Красный свет вспыхнул на нагруднике, тело Игоря отбросило назад, секундант объявил поражение.
На лице младшего появилось выражение, которое он тут же спрятал за бокалом. Восторг.
— Не увлекайся.
— Вы видели?
— Да.
— Он сильнее даже наших допусков.
— Пока он опаснее, а не сильнее. Не путай. Он не умеет контролировать свои силы, а значит, опасности от него куда больше, чем возможной пользы.
Но младший уже почти не слушал. В его голове, натренированной годами закрытых расчётов, сопоставлений и наблюдений, складывались новые таблицы, новые вероятности, новые линии. Они ожидали роста. Ожидали нестабильности.
Лучший результат. Нет. Это слово нельзя было произносить даже мысленно слишком громко.
Воробьёв атаковал со спины.
Оба наблюдателя напряглись одновременно. Причина была в профессиональном ужасе перед потерей ценного явления из-за грязной дворянской выходки. Если бы удар прошёл, годы скрытой работы могли оборваться на камнях купеческого двора, среди криков гостей и бессмысленного скандала.
Но Читалов развернулся.
Ответная вспышка прошла по лицу Воробьёва, оставляя ожог, крик, хаос, движение людей и начало новой родовой беды. Младший снова коснулся собственного шрама, на этот раз медленнее.
— Теперь его будут ненавидеть всерьёз.
— Его уже ненавидят.
— Воробьёвы попытаются убить.
— Уже пытались. И ты не хуже моего знаешь, что у них не получилось.
— Магическое ведомство заинтересуется глубже.
— Уже заинтересовалось.
— Тайная полиция?
— Сомов не слеп.
Младший повернулся к старшему:
— Значит, нам нужно забрать его раньше. Не пора ли нам начать действовать в открытую?
— Нет.
Ответ был тихим, но окончательным.
— Почему?
— Потому что нас заметят.
— А если его убьют?
Старший посмотрел на Читалова, вокруг которого уже собирались люди: Курков, Гладковские, Екатерина, Наталья, врач, охрана. Молодой дворянин стоял бледный, с дрожащими руками, но не сломленный. Не просил помощи, не оправдывался, не смотрел на Воробьёва с сожалением. Он уже понимал: война стала открытой.