Я назвал цену почти вдвое ниже хороших кожаных сапог. В кабинете стало тихо. Аладьин долго смотрел на меня, потом на Рыжова, потом на образец сапога.
— Вдвое?
— Почти. При опытной партии и условии письменного отчёта после месяца носки. Нам нужны данные, вам нужна обувь. Обе стороны рискуют, обе получают выгоду. Как по мне, это отличная сделка.
— Триста пар, — сказал он. — Для начала.
Рыжов едва заметно побледнел.
— Триста?
— Для железной дороги это не число, а проба пера, — сухо ответил Аладьин. — Представляете, сколько людей у нас работает? Одних только кочегаров на нашем направлении без малого полторы сотни. А это только кочегары.
Контракт подписали через час. Почти три сотни пар обуви. Отдельные условия по замене брака. Обязательный отчёт по износу. Возможность расширения поставки после испытаний. Когда Аладьин ушёл, я несколько секунд просто смотрел на подписи, а потом потянулся за чистой бумагой.
— Что теперь? — спросил Рыжов.
— Экспансия, — я хищно улыбнулся.
К вечеру я написал десятки писем для разных адресатов. Фабрики. Склады. Пристани. Почтовые службы. Извозчичьи артели. Дорожные общества. Частные охранные конторы. Строительные подрядчики. Речные перевозчики. Все, кому нужно было обувать людей в крепкое, дешёвое, рабочее. В письмах не было ни одного слова о революции, будущем и перевороте рынка. Только цена, прочность, водостойкость, опытные партии, отчёты, снижение расходов.
Я прекрасно понимал: такую рассылку не смогут не заметить производители кожаной обуви. Именно этого я и хотел. Пусть покажут зубы сейчас. Пока Гладковы рядом, Курков заинтересован, железная дорога подписала пробный контракт, а Воробьёвы ещё заняты собственной семейной злостью после дуэли. Если противник начнёт бить, мы увидим направление удара и успеем ударить в ответ. Это было гораздо лучше, чем ждать аккуратного удара ножом в спину. Уж что-что, а в столкновениях лицом к лицу я успел поднатореть и в этом мире.
Екатерина приехала на производство ближе к вечеру. Озадаченная. Даже встревоженная. В руках у неё был плотный конверт с императорской печатью.
— Это привезли в ресторан, — сказала она. — Императорский посыльный. Лично для тебя.
Внутри лежало приглашение на Императорский Приём. Приём — собрание важнейших людей Империи, крупных дворянских и купеческих родов, высших чинов, военных и тех, кого государь хотел видеть лично для разговора о важных делах страны.
Я перечитал текст дважды.
— Нас приглашают?
— Тебя, — сказала Екатерина. — Отдельной строкой указано, что глава рода Читаловых приглашён по личному распоряжению государя-императора. Миша… такой императорской милости наш род ещё не знал…
Глава 25
К Императорскому Приёму мы готовились так, словно не во дворец собирались, а на суд, где приговор уже вынесен, но ещё не объявлен. Вера и Мария, разумеется, видели в происходящем сказку. Императорский дворец, государь, высшие роды, придворные дамы, гвардейцы, музыка, золото, ордена — всё это для них звучало так, как для девочек и должно звучать: волшебно, тревожно и непостижимо далеко от обычной жизни. Они то и дело забегали в гостиную, задавали Екатерине вопросы, спорили между собой, какое платье приличнее, и смотрели на меня с таким восторгом, что я чувствовал себя мошенником, случайно выигравшим билет в ложу.
Но старшая сестра восторга не испытывала совершенно. Она проверяла мой фрак, перчатки, шейный платок, часы, запонки, трость, даже то, насколько заметно на левом рукаве лежит складка. Сестра держалась собранно, но я видел: её тревожит не одежда. Нас звали туда, куда Читаловы ещё недавно не могли попасть даже в качестве полезных мелких знакомых. Императорский Приём был не балом, не светским ужином и не благотворительным вечером у Гладковых. Это было собрание тех, кому государь позволял стоять достаточно близко к престолу, чтобы слышать не только музыку, но и шорох государственных дел.
— Ты понимаешь, что сегодня нельзя шутить так, как ты обычно шутишь? — спросила Екатерина, поправляя мне воротник.
— То есть умно, тонко и вовремя?
— То есть дерзко, опасно и тогда, когда лучше молчать.
— Постараюсь изображать покойного предка на портрете.
— У предков на портретах обычно больше благоразумия.