А вот люди Магического ведомства смотрели иначе. Один высокий чиновник с серебряным знаком академического совета на груди слишком мягко спросил, как моё здоровье после «известных стихийных перенапряжений». Второй поинтересовался, не ощущаю ли я остаточных холодных эффектов после применения огня. Третий упомянул, что поздно раскрытые маги часто недооценивают необходимость системного обучения.
— К счастью, я окружён людьми, которые напоминают мне об осторожности каждый день, — сказал я.
— Осторожность, Михаил Алексеевич, не заменяет школы.
— А школа не заменяет осторожности.
Чиновник улыбнулся:
— Разумеется.
Екатерина держалась великолепно. К ней обращались уже иначе. Не как к рыжей сестре ресторанщика, не как к девице, которой «пора бы замуж», не как к удобной цели для грязных намёков. После приглашения государя даже самые ядовитые языки стали осторожнее. Один старый Воронцов прямо поздравил её с «необычайным умением сохранить семейное дело в тяжелейших обстоятельствах».
Когда же в зал вошёл государь, разговоры стихли едва не моментально. Государь не был высоким гигантом, не сиял театральной харизмой и не нуждался в том, чтобы давить зал громом голоса. Он просто вошёл — и пространство перестроилось вокруг него. Спокойный, сухой, вдумчивый и опасный. По одним глазам было понятно, что ему нет необходимости прилюдно громить своих подчинённых, ведь и злость он способен проявить до опасности холодно.
Рядом шёл его младший брат, Великий князь Всеволод. Вот в нём чувствовалось другое: жёсткость, военная злость, нетерпение к слабости. После истории с манежем и похищением зал явно ожидал от него ярости, но сегодня он молчал.
Борис говорил недолго. Сначала о спасённых пленниках. О том, что Империя не забыла и не простит тех, кто попытался торговаться с престолом человеческими жизнями. О благодарности жандармерии, армии и Тайной полиции. О семьях погибших. О том, что смута всегда рядится в разные одежды, но суть её одна: заставить государство склонить голову перед страхом. Иногда даже удачно, но точно не в этот раз. Люди его слушали с большой внимательностью, но и не заметить сомнений было невозможно.
Потом он назвал несколько имён. Курков получил отдельное упоминание за действия после происшествия. Гладковы — за мужество, проявленное после покушения, и поддержку благотворительных дел. Ветров — за помощь при разборе дирижабельного расследования. Но затем он сделал короткую паузу, добавляя значимости следующим словам.
— Дом Читаловых, — произнёс Борис, и мне показалось, что зал стал тише ещё на один невидимый шаг, — недавно понёс тяжёлую утрату. Смерть Алексея Петровича Читалова могла бы сломить малый род, лишить его дела и достоинства. Но мы видим обратное.
Я почувствовал, как Екатерина рядом замерла.
— Екатерина Алексеевна Читалова сохранила семейное заведение, удержала людей и показала редкую твёрдость в обстоятельствах, где многие мужчины потеряли бы голову. Это достойно уважения.
Эта фраза ударила по залу сильнее любого приказа. Я видел, как несколько дам переглянулись, как представитель Воробьёвых, старший мужчина с тяжёлым лицом, чуть сильнее сжал губы, как Екатерина побледнела и впервые за вечер едва не потеряла своё идеальное самообладание. Я уж и не думал, что её можно выбить из полного спокойствия.
— Михаил Алексеевич Читалов, — продолжил Борис, — проявил мужество при спасении заложников, содействовал сохранению жизней после крушения дирижабля и, несмотря на молодость, уже показал, что дворянское достоинство измеряется не только древностью рода, но и делом, полезным Империи.
Меня вызвали вперёд.
Я шёл по залу под сотнями взглядов и впервые за долгое время был рад, что Екатерина так тщательно выбирала мой фрак. Глупая мысль, но в такие моменты мозг цепляется за мелочи, чтобы не думать о том, что тебя сейчас рассматривают люди, способные одним разговором поднять или утопить семейство.
Борис лично вручил мне знак ордена Святого Бориса третьей степени. Небольшой, строгий, красно-золотой, с тонкой эмалью и императорской короной над крестом. Не высшая награда, не безумный скачок для вчерашнего полудохлого ресторанного наследника, но достаточно высокая, чтобы зал понял: это не вежливость.
— Служите делом, Михаил Алексеевич, — сказал государь тихо, так, чтобы слышал прежде всего я.
— Постараюсь быть достойным, Ваше Императорское Величество.