- Здесь вам не богадельня, бездельники! Марш в столовую, пока я добрый! - продолжал рявкать смотритель, подгоняя замешкавшихся мальчишек.
Угроза телесного наказания, столь обыденная для этой эпохи, резанула слух. Взрослый разум протестовал против такого обращения с детьми, но инстинкты нового тела заставили поспешно встать в строй. Придется учиться жить здесь и сейчас, балансируя между двумя мирами - внутренним и внешним. Ведь кто знает, сколько продлится моё вынужденное нахождение в работном доме, и какие еще испытания готовит судьба мне в детском теле? Одно стало ясно точно - расслабляться и витать в облаках здесь не получится. Каждая секунда промедления может обернуться болезненными последствиями.
Строй мальчишек, словно река, медленно двинулся к столовой, и я, не успев осознать, как, оказался в этом потоке. Шаркающие шаги, приглушенный гомон детских голосов и тяжелая поступь смотрителя, замыкающего колонну, создавали гнетущую атмосферу, от которой хотелось спрятаться, но некуда было деваться. Коридоры работного дома тянулись бесконечно, словно лабиринт, из которого нет выхода. Серые, выцветшие стены, потёртый, но чистый пол, тусклый свет, пробивающийся сквозь окна, делали это место похожим на тюрьму. Всё вокруг дышало бедностью и строгостью, не позволяя забыть о суровой реальности.
Я шёл, опустив голову, и мой взгляд невольно скользил по спинам идущих впереди мальчишек. Худые плечи, торчащие лопатки под потрепанными рубашками, взъерошенные волосы, которые никто не пытался пригладить. И я теперь один из них - маленький бедолага.
Запах подгоревшей каши и прокисшего молока ударил в нос, когда мы приблизились к столовой. Этот запах был настолько резким, что желудок предательски заурчал, напоминая о голоде. Взрослое сознание, которое ещё не до конца покинуло меня, морщилось от одной только мысли о том, чтобы есть подобную пищу, но тело ребенка, привыкшего к скудному рациону, реагировало иначе. Голод был сильнее отвращения, и я знал, что, как бы мне ни хотелось отвернуться, всё равно буду есть. Очень хотелось набить свой живот. Мало ли, какие работы тяжёлые работы будут ожидать впереди.
Также напомнил себе о необходимости ждать спокойно, пока не придут за мной нужные люди и не заберут к себе. А до тех пор нельзя ничего предпринимать. Никакого лишнего привлечения внимания. Я просто бедный мальчик, живущий в работном доме. Надо только спокойно отсидеть дождаться спасения. Перетерпеть мучения. Быть послушным. Свободно можно лишь мечтать, чтобы тот чудесный момент встречи с будущей приёмной семьёй наступил в этот же день, а не когда-нибудь потом.
В столовой нас встретила худая женщина с поджатыми губами и колючим взглядом, от которого становилось не по себе. Она стояла, словно статуя, и её глаза, казалось, видели всё. "Живее, оглоеды! Рассаживайтесь и не шумите!" - скомандовала она резким, почти металлическим голосом, от которого по спине пробежал холодок. Мальчишки заспешили к длинным деревянным столам, толкаясь и пихаясь, словно от скорости зависела их жизнь. Я на мгновение замешкался, не зная, куда сесть, и тут же получил тычок в спину от смотрителя:
- Ты что, спишь? Сказано садиться!
Плюхнувшись на жёсткую скамью, оказался зажат между двумя другими мальчиками. Один из них, веснушчатый и рыжий, бросил на меня спокойный взгляд и прошептал:
- Сегодня ты опять на грядках будешь отсиживать?
Я кивнул, не зная, что ответить. Но тело реагировало на него, словно это давний знакомый, и, вероятно, так оно и есть. Даже улыбнулся в его сторону, пока думал над ответом. Покопавшись в памяти моего нового тела, придумал простой вариант:
- Всяко лучше, чем пилить доски.
- Но тебя ведь наказали за вчерашнее. Чем оно лучше? Всё время стоять как пугало и не уходить с места.
- Значит, будет время подумать.
- Ты как всегда, - повернулся другой мальчик за столом, - Думаешь…
Затем голос подал ещё один:
- Было бы о чём.
Когда подошёл один из смотрителей и постучал по столу палкой, похожей на указку, вся тяга к разговору резко улетучилась. Перед нами поставили миски с жидкой овсянкой и кружки с бледным подобием чая, из непривычного мне растения. Запах еды вызвал противоречивые чувства - отвращение смешивалось с голодом, и я не знал, что из этого сильнее. Наблюдая, как другие мальчишки жадно набросились на еду, понял, что выбора у меня нет. Взяв в руки ложку, которая теперь казалась непривычно большой и тяжелой, начал есть, стараясь не думать о вкусе и консистенции этой странной пищи. На удивление, моё новое тело спокойно принимало в себя кашу, пока мой разум жёстко критиковал блюдо, указывая на его недостатки и плохую готовку. Но я ел, не останавливаясь. Когда нам подали по куску серого хлеба, почти все откусывали большими кусками, быстро съедая до крошки. В тот момент, это была самая вкусная часть завтрака.